Книга Наши запреты, страница 56 – Лина Мур

Боже мой. Быстро вытираю слезу и опускаю голову, чтобы он не видел жалости в моих глазах.

— Я соболезную тебе, Доминик. Мне очень жаль, что такое с тобой случилось, и ты остался один. Но она тебя любила, — шепчу я. — Твоя мама тебя любила, Доминик, и это всё, что ты должен помнить о ней. Она любила и всегда тебя прощала. И за это тоже она тебя простила. Тебе очень повезло, что у тебя была такая мама, у кого-то, вообще, не было даже таких отношений. Ты не должен винить себя, потому что это бессмысленно. Оттого что ты продолжаешь страдать по этому поводу, ты не воскресишь её, а сделаешь хуже себе. Хотя тебе это нравится. Нравится страдать, нравится эта боль, потому что ты оттуда черпаешь свои силы. Но ты знал, что боль порождает ярость, и эта энергия недолговечна? У неё есть свой срок. И он может истечь в любой самый неподходящий момент. Ты будешь безоружен. Ты утонешь. Все мы совершаем ошибки, особенно в подростковом возрасте. Все. И страдают те, кто нас любит. Но это не значит, что мы это сделали специально. Это не значит, что мы должны наказывать себя всю свою жизнь. Это значит, что нам просто нужно помнить об этой ошибке и обратить её в силу. Выстроить другие приоритеты, изменить их, ведь старые не сработали. И зачастую цена слишком высока за повторение этих ошибок. Слишком. Эта ошибка будет повторяться снова и снова, пока ты не потеряешь то, что держит тебя на плаву. И тогда уже будет слишком поздно что-то менять, но у тебя ещё есть время. Его полно, пока жив ты и те, кому ты нужен. Твоя мама делала всё это для тебя и заботилась о тебе не с чувством отвращения или же отвержения тебя, как своего сына. Она принимала тебя и заботилась о тебе из чувства любви. Поэтому тебе и больно до сих пор, как и страшно. Ты считаешь, что если будешь вести себя, как она, то превратишься в неё, а твои дети станут тобой. Но они уже твоё продолжение, как и ты продолжение своих родителей. Не важно, какими они были. Ты часть их, они часть тебя. Твои дети часть тебя, а ты часть их.

— Я ненавижу своих детей. Ненавижу. Особенно дочь. Я ненавижу её, — рычит Доминик.

— Это ложь. Ты не можешь ненавидеть их, раз волнуешься за них. И я не слышу в твоём голосе ненависти. Когда ты упомянул отца, то это было ощутимо. Сейчас же это сожаление. И я думаю, что ты просто боишься признаться себе в том, что больше всех любишь именно свою дочь, но она женщина. А ты не позволяешь себе любить женщин. Но вопрос закрыт. Теперь второй, ты готов, или мы разорвём сделку? — подначиваю его.

Я знаю, что делаю, потому что иначе он снова закроется и оставит после себя кучу хвостов, которые его задушат.

— Я ни хрена не сдамся, Лейк. Задавай свои вопросы, — выплёвывает он.

Начал злиться, и самое интересное, что Доминик перестал скрывать свои эмоции. Когда точно коснуться его ран, воткнуть в них что-то, к примеру, едкое слово, то тогда он отпускает контроль. И его глаза горят. Горят силой и желанием победить.

— Хорошо. Второй вопрос: ты когда-нибудь любил женщину, но не свою маму?

— Нет. Никогда, — моментально отвечает он. — Я их трахаю.

— Уточняющий вопрос: ты был женат. Зачем ты тогда женился, раз не любил свою жену? Какой в этом смысл?

— Сын. Она залетела от меня. У меня не было выбора. Я не хотел расстраивать маму, — отвечает он и поджимает губы.