Книга Ты опоздал, любимый, страница 27 – Юлий Люцифер

И именно это почти добило меня.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я обещал суп.

Я посмотрела на пакет и вдруг чуть не рассмеялась — не от веселья, а от абсурдности человеческой жизни. Один мужчина врывается в прошлое с фразой «нам нужно поговорить», другой приезжает с супом и, кажется, от этого становится опаснее для моего сердца, чем все слова мира.

— У меня уже есть суп, — сказала я, чтобы хоть что-то сказать.

— Хорошо. Тогда у меня еще хлеб, нормальный сыр и чай, который Полина, скорее всего, считает недостаточно трагедийно-целебным.

Я все-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Он заметил. Но ничего не сказал.

— Впустишь? — спросил Артём. — Или мне соблюсти обряд и оставить еду у двери, как раненому лесному зверю?

Я отступила.

— Заходи.

Он вошел, медленно снял обувь, повесил пальто так аккуратно, словно находился не в квартире женщины, с которой вчера чуть не обручился, а в пространстве, где лишнее движение тоже может причинить боль.

На кухне он разобрал пакеты: контейнер с супом, батон, сыр, мандарины, ромашковый чай и почему-то шоколад.

— Шоколад зачем? — спросила я.

— Не знаю, — спокойно ответил он. — Это рефлекс человека, который понимает, что жизнь ужасна, но не настолько, чтобы совсем без шоколада.

Я коротко хмыкнула и снова почувствовала этот странный укол — смесь тепла и вины.

Артём сел за стол, не снимая часов, закатал рукава и посмотрел на меня.

— Я не буду спрашивать, как ты, — сказал он. — Ты плохо. Это очевидно. Я лучше спрошу другое: тебе сейчас нужно присутствие или тишина?

Я опустилась на стул напротив.

— Не знаю.

— Хороший честный ответ.

— Сегодня вообще день честных ответов, от которых хочется лечь лицом в пол.

— Справедливо, — кивнул он.

Несколько секунд мы сидели молча. На плите тихо грелся чайник. За окном темнело. В квартире было так спокойно, что даже стены будто не хотели вмешиваться.

Я смотрела на его руки.

Сильные, спокойные руки взрослого мужчины. Не театрально красивые. Не те, на которые обращаешь внимание в первую минуту. Но именно такие руки умеют застегнуть молнию на куртке, донести сумку, выключить слишком громкую музыку, налить воды, когда у тебя дрожат пальцы.

Рядом с Данилом я всегда первой замечала глаза, голос, напряжение, с которым он входил в любую комнату, будто пространство должно было немедленно подстроиться под него.

Рядом с Артёмом я замечала вещи, из которых потом почему-то складывается чувство дома.

— Ты опять смотришь так, будто я сейчас буду сдавать экзамен, — сказал он, не поднимая глаз от чашки.

— Я просто думаю.

— Это опасно.

— Очень.

Он все-таки посмотрел на меня. Прямо. Спокойно.

— Хочешь рассказать?

Я долго молчала.

Потом тихо сказала:

— Он рассказал, почему тогда исчез.

Артём чуть кивнул. Без удивления. Будто ждал, что именно к этому все и ведет.

— И?

— И я теперь не знаю, что хуже: старая версия или новая.

Он не торопил.

Наверное, именно поэтому я продолжила.

Я рассказала ему почти все.

Не в таких деталях, как Полине. Не так беззащитно. Но достаточно, чтобы в кухне появилась еще одна правда, которую уже нельзя было засунуть обратно в темноту. Про мать. Про ложь. Про беременность. Про опухоль. Про Прагу. Про то, что Данил узнал правду и все равно не вернулся.

Когда я замолчала, чайник уже давно выключился. Шоколад так и лежал на столе, нетронутый. На улице совсем стемнело.