Книга Порченая, страница 24 – Тала Тоцка

— Знаю кое-что еще, — продолжаю. — Что вы мне подмешали в чай какое-то дерьмо. Чтобы у меня поехала крыша. Чтобы я сорвался, и меня под шумок в этой бойне Джардино скорее прирезали. Вы хотели избавиться от меня, донна.

Она не отвечает, только смотрит. Прямо, не моргая.

— Я пришел предложить сделку, — становлюсь в такую же позу, как донна. — Мне не нужны деньги. Не нужна ваша фамилия. Я не хочу иметь отношение к Фальцоне. Никакого. Предлагаю договориться. Вы забываете обо мне. Не ищете, не пробуете связаться, не пытаетесь убить. А я исчезаю. И вы меня никогда не увидите.

Повисает молчание.

Марко закусив губу смотрит на Луизу, но она не обращает на него никакого внимания. Смотрит на меня. Пристально, внимательно. Подходит ближе.

— Где гарантии, что ты не появишься и не станешь претендовать на наследство? — спрашивает каркающим голосом.

— Они будут лежать на одной полке с гарантиями, по которым вы обязуетесь больше не преследовать меня, донна, — отвечаю с легким поклоном, и она поджимает губы.

— Ты вот так возьмешь и исчезнешь из моей жизни, малыш? — у дона Марко дрожит голос, он выглядит посеревшим, постаревшим.

Поворачиваюсь к нему. Давлю зарождающуюся внутри жалость, не позволяю ей пробиться наружу. И пустить корни тоже не позволяю.

— Да, потому что я не малыш, папа. Уже давно. А ты делаешь вид, как будто этого не замечаешь, — говорю и поворачиваюсь к Луизе. — Благословите меня на дорогу, донна?

Она округляет от удивления глаза, но руку протягивает. Становлюсь на одно колено, и сцепляю зубы до беззвучного скрежета, когда касаюсь губами ее прохладных пальцев.

— Останьтесь сегодня дома, Луиза, — говорю шепотом, — под любым предлогом. Ни вам, ни дону Марко, ни Риццо нельзя быть на яхте. Дайте знак, что услышали.

Она расширяет зрачки от удивления. Затем закрывает глаза. И снова открывает.

Услышала.

— А мне тебя обнять можно? — звучит потерянный голос отца.

Я бы сказал, что он звучит жалко, но я устал был бездушным гандоном. Или изображать устал. Поэтому молча его обнимаю.

— Прости меня. Прости, если сможешь, — его голос дрожит.

— Уже, — киваю.

И быстро ухожу. Ступаю шире, чтобы еще быстрее. Берцы впечатываются в светлую плитку, глухо бухают в ушах кровью.

Напоследок не могу удержаться, оглядываюсь. Вижу свое отражение в зеркале прямо рядом с донной.

Она реально слепая. И я сука был слепой.

— Брата берегите, — бросаю хрипло, мешает комок в горле.

Кивает. Поняла.

Значит на яхте их сегодня точно не будет.

Катя

Уже довольно поздно, но у нас в по всему дому разносятся ароматы кофе и ванильного печенья. Это к бабушке Лауре пришла ее университетская подруга.

Они сидят за столом в гостиной, до меня доносятся их голоса через полуоткрытую дверь.

Стараюсь не вслушиваться — ничего интересного нет в разговоре двух пожилых синьор. Все, как всегда, сплетни и перемывание косточек — кто с кем спит, кто кому изменяет, и у кого еще родились внуки.

— Я слышала, сегодня Фальцоне отмечают победу, — с неприкрытым-то ехидством говорит подруга. — Представляешь, на яхте. Огромной. Праздник для избранных, так сказать.

— Победу? Над кем, спрашивается? — бабушка цокает языком и наигранно смеется. — Джардино, по их мнению, стерты в порошок?

— А что, не так? Твои и правда сдали позиции, Лаура. Ты сама не видишь? — скрипит подруга.