Книга Запертый сад, страница 131 – Сара Харди

Он замолчал. Айвенсу и этого хватит. Что Айвенс – что кто угодно мог сказать про случай на флорентийском вокзале? Он шел по коридору вагона, стараясь ничем не выделяться, но в одном из купе вдруг заметил нечто совершенно невообразимое: охранник-эсэсовец играл двумя марионетками, надетыми на руки.

Только это были не марионетки, а белые гольфы, на которых кто-то нарисовал лица. Гольфы девочки, которая валялась в этом купе вниз лицом на полу в задранном розовом платье, с кровавыми подтеками на голых ногах. Он думал, она мертва, изо всех сил надеялся, что мертва. Но ноги девочки дернулись. А он пошел дальше, мимо ребенка, который беспомощно лежал, еще живой после бесчисленных изнасилований.

Мог ли он допустить, чтобы это повторилось?

— Поняла ли Аньес, что я собираюсь сделать, – я не знаю. Но она сказала: «Мы умрем, да?» В ее словах было какое-то невероятное достоинство, готовность принять неизбежное. Она сказала, что у нее на следующей неделе день рождения, что она вот сейчас умрет, а ее никто не целовал. И заплакала – не истерически, а такими медленными слезами, как усталая старуха под конец жизни, женщина, которая слишком много всего повидала на своем веку. Я обнял ее – она была худенькая, крошечная, как птичка, – прижал к груди, она посмотрела на меня как-то заискивающе, и я поцеловал ее в губы и в щеки, покрытые слезами. И сказал: «Все будет хорошо. Поверь мне».

Голос Стивена срывался от от боли.

— Поверь мне? Я сказал ей, что она очень красивая, что после войны мужчины будут штабелями падать от любви. Мне кажется, она мне поверила. У меня же была репутация – я был смелый, понимаете, храбрый, я мог сотворить чудо из ничего. В ее глазах вдруг появилась надежда – настоящая надежда. Как будто это все просто кошмарный сон и мне можно поверить, все закончится хорошо и все будут счастливы. Она закрыла глаза, почти улыбнулась, и я осторожно, как только мог, поднес свой револьвер к ее затылку и нажал на спусковой крючок.

Она обмякла; его руки сразу же залило кровью. Теперь его очередь. Он велел себе поторопиться: уложил Аньес на пол, приставил пистолет к виску.

— К такому концу меня готовили. Еще в школе. Я стоял и вспоминал чертов стишок Киплинга:

Чудовищный стишок. Но по делу. Я понимал, что выбора у меня нет. Я уже бывал в плену, и у меня никаких иллюзий не было: под пыткой я рано или поздно сломаюсь. А немцы опять пошли вперед, и я приказал себе: «Давай». Положил палец на спусковой крючок. Но тут вдруг стали рваться гранаты – и я частью мозга сообразил, что немцы ведь не стали бы швыряться гранатами, я им нужен живой. И тут такое разразилось! Застрочили ручные пулеметы – «Брены», а не то, что на вооружении у немцев; раздались крики Tuez les bâtardes! – и страшные, невыносимые вопли.

Он обхватил голову руками и прошептал:

— Résistance – мои товарищи – посыпались со всех сторон.

Айвенс ахнул:

— Боже правый! Теперь я понимаю…

— Целые толпы, – сказал Стивен. – Они выкашивали эсэсовцев. Люди, которых я сам обучал. Они храбро сражались. Но было слишком поздно. Для Аньес. Если бы я удержался всего… я все пытаюсь понять, сколько мне еще надо было продержаться. Я снова и снова продираюсь через все, что делал в тот момент, когда… когда хладнокровно выстрелил, когда совершил убийство.