Книга Запертый сад, страница 134 – Сара Харди

Айвенс обернулся и несколько мгновений сидел молча, глядя на застывшее в отчаянии лицо Стивена.

— Я верю, – наконец сказал он, – что Божья благодать может вам помочь. И всем нам. Я не сомневаюсь, что вы – и мы все – прощены. Даже Гитлер. Да-да, и Гиммлер, и Геббельс, вся вот эта компания. Я понимаю, что этого достаточно, чтобы вы отвернулись от рая. Но для меня весь смысл христианства в том, что мы все ошибаемся. Бог не ведет балансовую ведомость и не смотрит, кто ошибается больше, кто меньше. Понимаете, в нас во всех есть и свет, и тень.

Он уже говорил это Элис в ту пасхальную субботу, когда она везла его в Норидж. В последние дни он только и делал, что вспоминал каждую их встречу, и казалось, что жизнь не может подарить ему ничего радостней, чем ее присутствие рядом, разговор, смех, обсуждение всего, что ему важно и дорого.

— Я не сомневаюсь, – сказал он, – что вы сможете обрести Божью благодать в молитве. Но, – он обернулся к алтарю, – Божья благодать может быть просто дарована вам – с избытком, – если вы пойдете домой и расскажете своей жене все, что только что рассказали мне. Вот в чем ваше спасение – в вашем браке.

Ну что? Он сделал выбор, правда? Айвенс с яростью глянул на распятие. Этого Ты хотел?

Стивен между тем покачал головой.

— Я больше не знаю, как говорить с женой. И с кем угодно. Я говорю на другом языке. У меня вроде как хорошие способности к языкам, но других людей я полностью разучился понимать.

Может быть, он и прав, подумал Айвенс. Может, им просто надо развестись, пойти каждому своей дорогой.

Он торопливо сказал:

— Мы не можем по-настоящему понять другого, это правда. Но я уверен, что в жене вы найдете человека, который готов выслушать, ничего не замалчивать, никого не судить.

— Это я понимаю, – кивнул Стивен. – Она скажет, что я руководствовался самыми благородными побуждениями, что важно именно намерение, что задним умом все мы… и так далее. Можно подумать, я не знаю, как себя оправдать. Только пропасть между нами уже непреодолима. Элис беспокоится о том, в каком состоянии дом или там эти чертовы оранжереи. А мне плевать, пусть хоть обрушатся нам на головы.

— Но ей-то не плевать, – вырвалось у Айвенса прежде, чем он успел себя остановить.

«Она дорожит тобой, и дикими побегами, и жизнью в этом сломанном мире. И мной, – подумал он, – мной тоже».

Стивен явно почувствовал, что Айвенс злится; он слегка отодвинулся и сказал:

— До войны нам с Элис обоим хотелось так называемых нормальных вещей – дом там, семья. Но я больше этого не хочу. Честное слово, я не просто так говорю, что мне на все наплевать. Это правда.

Айвенс подумал, что блеск в глазах Стивена, когда он говорил о перелете во Францию, о жизни в лесу, ему не привиделся. Он видел это в других людях – они были обожжены и покалечены войной, но по-прежнему жаждали ее дыхания; они боялись, что мирная жизнь по сравнению с теми временами окажется смертельно тоскливой. И бессмысленной.

Стивен облокотился о колено и приложил ладонь ко лбу.

«Я честно пытался, – подумал Айвенс. – Я сделал что мог. Можно сдаваться – видит Бог, я пытался убедить его, чтобы он пошел к ней. А его состояние может лишь заразить окружающих».

И все-таки какой-то внутренний голос говорил ему: да, это правда, но не вся правда.