Книга Запертый сад, страница 76 – Сара Харди

Это принесет покой своего рода: вот так остаться на земле и медленно погружаться в нее, вдали от нарушенных клятв, от пытки чужими страданиями. И когда у нее в голове возникла эта ужасная надежда, стена вдруг подалась.

Она отпрыгнула, поскользнулась, подвернула лодыжку и ударилась плечом, упав на груду камней. Она лежала очень тихо, превозмогая боль, гадая, насколько сильны повреждения. Она слышала запах влажной земли. Слышала дрозда с его торжествующей песней, крапивника, который щебетал удивительно громко для такого крошечного существа, слышала меланхоличную малиновку. Потом она почувствовала, как кто-то кусает ее палец – красные муравьи облепили руку, и она вскочила со всей прытью, на какую была способна.

Она обхватила ногу, ожидая, пока отступит боль, ощупала ее. Вроде бы ничего не сломано, но далеко она явно не уйдет.

Она стояла на одной ноге среди кирпичей и упавших деревьев. Их не подрезали шесть лет, поэтому вес разросшихся веток обрушил и деревья, и стену. Она подобрала с земли белый цветок, источающий изысканный аромат. Деревья погибнут, если их так оставить. Она единственный человек во всей округе, который знает, как им помочь, да и что еще ей делать? Лежать на земле и ждать, пока ее сожрут муравьи?

«Но, – подумала она, – я ведь не хочу умирать». Здесь столько работы. Если Стивен собирается жить как монах, заточив себя на своем чердаке, то и она может жить как монахиня в своем запертом саду. Конечно, вся деревня думает, что у нее ничего не выйдет, что она никогда не восстановит сад в его былом величии, совершенно одна. Что ж, они ее не знают. Не знают, на что она способна. Она спасет этот сад.

А может, сад спасет ее.

Отдаваясь эхом, из лесу раздался зов кукушки, этот пленительный мотив английской весны. Вот так она стояла однажды ранним утром во время войны, вслушивалась в эти радостные звуки, когда самолет «Дорнье», возвращаясь с Северного моря в Германию, сбросил бомбы на их деревню. Она помнила шум взрыва, и как дрожала земля, и ужасные звуки смерти там, на дороге. Две семьи были убиты на месте, обе они работали здесь, в Большом доме, один из мужчин был очень одаренным садовником. Но он мертв, вместе со своим мастерством. Ее долг перед ним, перед всеми погибшими – не сдаваться.

Она дохромала до сарая, где хранились проржавевшие пилы и секаторы. Если она начнет сейчас, у этих деревьев есть надежда.

Даунс положил трубку. Часы показывали начало первого ночи. Не хотелось даже думать, в какую сумму обошелся звонок. Но дело того стоило. В эти минуты он чувствовал себя не провинциальным докторишкой в убогой прихожей, а блестящим медиком, который обращает свои недюжинные интеллектуальные способности на сложный случай.

Он говорил про Джорджа Айвенса с лондонским торакальным хирургом Алеком Фрейзером; до войны тот отставал от него в медицинской иерархии, но теперь занимался новыми кардиологическими разработками. «И я должен был так работать», – подумал Даунс, сжимая правую руку левой, пытаясь унять тремор. Ну да, пока еще почти не видно, что рука дрожит, – но все равно в операционный театр с этим уже не пустят. Еще одно последствие войны, которое трудно записать в конкретную колонку. Если бы он провел последние шесть лет, занимаясь любимой работой, – кто знает, что он сегодня мог бы сделать для Джорджа. Пройдут считаные годы, и его коллеги станут делать операции на открытом сердце.