Книга Запертый сад, страница 82 – Сара Харди

— Он тоже умер, но… – Он не хотел, чтобы Элис перевела разговор на него, но она уже спрашивала, когда умер его отец. –  В 1918 году, – ответил он. Отцу было всего двадцать два, когда ледяные воды у западного берега Шотландии сомкнулись над его головой, всего за несколько дней до Перемирия.

— Получается, вы его не знали? – Он помотал головой. – Война?

— Да.

— Что же мы сделали? – воскликнула она. – Наше поколение? Чтобы заслужить такое? И Стивен убежден, что будет третья война. А он был прав насчет прошлой.

Ее лицо исказилось, казалось, она вот-вот расплачется, но вместо этого она обвела взглядом сад.

— Но прямо сейчас у нас есть все это.

Горизонтальные лучи заходящего солнца подсвечивали сад, и Айвенсу показалось, что они стоят вдвоем в центре сверкающей зеленой призмы.

— Какая невероятная красота, – сказала она.

Ее лицо было совсем близко; она словно умоляла его о чем-то. Но что он мог сказать? Да, красота – это дар небес, величественный, драгоценный. Но этого недостаточно, потому что есть еще радость положить голову на любимое плечо, соединить губы, лежать вместе, соприкасаясь обнаженными телами, как Адам и Ева.

Нет, этого он сказать не мог. Он – приходской священник, она – глубоко несчастная замужняя женщина, ждущая от него помощи, а он может думать только о том, как его губы коснулись ее ладони, когда он вынимал занозу, и как бы ему хотелось обнять ее и прижать к себе так сильно, как это только возможно. Второй раз за этот день он молился: «Господи, дай мне сил».

Он отступил, увеличивая расстояние между ними, и спросил:

— Сэр Стивен говорит с вами о войне?

Она подняла брови, как будто он задал ей самый дурацкий вопрос на свете.

— Мало ведь кто говорит, – объяснил он. – Хотя есть и исключения. Но мы оторвали этих мужчин от всего, что они знали, довели до животного состояния, а теперь ждем, что они продолжат жить как ни в чем не бывало. Вытирать ноги о коврик, не сорить и все такое, а ведь еще совсем недавно они творили бог знает что.

— То, на что мы сделали их способными, – пробормотала она.

Он оглядел ее с головы до ног, целомудренно и профессионально, убеждал он себя. Слишком многие мягкие, спокойные мужчины вернулись с войны и стали затевать бои дома с такой яростью духа и кулаков, какую в них никто бы не заподозрил. Он видел резкость, граничащую с жестокостью, когда ее муж говорил с ней, слышал деревенские сплетни, что он спит один на чердаке.

Все пропадает зря! Эта красота! Эта женщина!

Он объяснял себе, что на самом деле хотел отпустить ее руки, что это она его не отпускает. Что с ним? Это надежда, подаренная доктором Даунсом? Прикосновение ее кожи? Он и раньше держал женщин за руки, но ее руки дотронулись до пустоты его короткой жизни, и теперь чувство потери было невыносимым. В последние несколько недель он с удовольствием вспоминал вечер, когда они вместе слушали музыку. Со слишком большим удовольствием. «Потому что я хочу ее, – подумал он. – Я хочу ее». И, признав это, он отнял свои руки, сложил их на груди, силком возвращая себя к роли священника.

Она сказала с ноткой обычной своей воинственности:

— Вы, наверное, думаете, что эти нежные краски, этот сладкий аромат – сплошная любовь. Но растения жестоки! Видите вон ту жимолость? Видите, как она обвивается вокруг клематиса – вокруг того, что от него осталось, – и душит его, словно кому-то на шею накинули петлю или кого-то вешают на фортепианной струне. Они такие же, как люди.