Книга Тенгиз, страница 67 – Лебрута алей Ла

— Город как "Бегущий по лезвию". Красивый, холодный, бесчеловечный.

Она улыбается. Едва заметно.

— Оригинал или ремейк?

— Оба. Оригинал — поэзия. Ремейк — открытка для туристов.

— Ридли Скотт понимал одиночество. Вильнёв понимает только эстетику.

Умная.

Читала "Мечтают ли андроиды об электроовцах".

Опасная комбинация.

— Вы любите кино?

— Я люблю истории. О людях, которые ищут и не находят. Или находят слишком поздно.

Смотрит на меня. Глаза тёмные. Глубокие.

— Как в "Любовном настроении", — добавляет.

— Вы читаете мысли?

— Я читаю лица. Профессия.

Знаешь, чем азиатское кино отличается от голливудского?

Эротикой, которая не показывает ничего — и показывает всё.

В "Любовном настроении" Тони Люн и Мэгги Чун не целуются ни разу. Не раздеваются. Не касаются друг друга дольше секунды. Но каждый кадр — секс. Их взгляды, их паузы, их невозможность быть вместе — это интимнее любой постельной сцены.

Вонг Карвай понимал — запрет эротичнее разрешения. То, чего нельзя, возбуждает сильнее того, что можно.

В "Крадущемся тигре" Чжан Цзыи и Чжан Чжэнь дерутся на мечах. Формально — бой. Реально — прелюдия. Каждый выпад — признание. Каждое парирование — "не так быстро". Они танцуют друг вокруг друга, и когда он наконец ловит её меч голой рукой, кровь течёт по пальцам — и это кульминация. Оргазм. Капитуляция.

В "Герое" Тони Люн и Мэгги Чун снова — сражаются среди падающих листьев. Жёлтых. Красных. Она атакует — он защищается. Он атакует — она уклоняется. Их тела переплетаются в воздухе. Это не бой, это соитие в замедленной съёмке.

Китайцы понимают что-то, чего не понимаем мы.

Что граница между борьбой и близостью — иллюзия.

Что настоящая интимность — это всегда поединок.

Что уязвимость требует силы.

Мэй Линь напоминает мне об этом, когда говорит о мечах и воде, о господине Ване, который не сражается, а обтекает, побеждает терпением, а не силой.

Она даёт мне информацию бесплатно.

В Китае ничего не бывает бесплатно.

— Почему? — спрашиваю.

— Потому что вы интересный. Редкость.

Ночь в номере.

Виски. Окно. Огни Пудуна внизу — нейронная сеть, кадр из "Акиры", Нео-Токио перед взрывом.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги — не настоящей, выдуманной, которая спрашивала себя: где заканчивается машина и начинается человек?

Мэй Линь такая же. Снаружи — идеальный механизм. Переводчица. Помощница. Функция. А внутри — вопросы. Грусть в глазах. Что-то живое, что система не смогла убить.

Или я придумываю.

Проецирую аниме-фантазии на реальную женщину.

Возможно.

Но когда она стояла рядом у набережной, ветер шевелил пряди, выбившиеся из хвоста, она говорила о клинках, которые режут не ранят, убивают не наслаждаясь — и я видел её обнажённой.

Не физически.

Внутренне.

Это возбуждало сильнее любого стриптиза.

Утро.

Бассейн на крыше.

Плаваю — сто метров, двести, тело работает, мозг обрабатывает.

Господин Ван хочет скидку двадцать процентов. Я готов дать десять. Разрыв — полтора миллиона.

Как закрыть?

Вода, сказала она. Он вода. Не давить. Ждать. Дать пространство. Пусть думает, что побеждает.

А потом — один удар.

Как в "Убить Билла" — Ума Турман и О-Рен Ишии. Снег. Кровь на белом. Одно движение катаной — и голова летит.

Тарантино украл у азиатов их эстетику и продал обратно Голливуду.

Умный ублюдок.