Книга Криминалист 6, страница 12 – Алим Тыналин

— ФБР. Нам нужно пять минут. Срочно.

Медсестра побледнела, нажала кнопку интеркома, сказала что-то тихо. Через минуту дверь кабинета открылась.

Аллан Фрейзер. Сорок четыре года, среднего роста, худощавый, подтянутый, тело человека, следящего за собой, бегающего по утрам или играющего в теннис. Лицо продолговатое, загорелое, с резкими чертами, выступающие скулы, узкий подбородок, прямой нос.

Глаза темно-карие, умные, настороженные. Волосы черные, с ранней сединой на висках, зачесанные назад. Белый халат поверх голубой рубашки и темного галстука.

На нагрудном кармане вышитое имя и эмблема Американского общества кардиологов. В руке стетоскоп, снятый с шеи и зажатый между пальцами, как карандаш.

— Агенты? — Голос настороженный, но пока под контролем. — Проходите.

Кабинет средних размеров, светлый, с окном на Висконсин-авеню. Стол из светлого дерева, на нем электрокардиограф «Берт» с катушкой бумажной ленты, модель человеческого сердца из розового пластика в натуральную величину, разборная, с отделяющимися камерами и клапанами.

На стене дипломы, Пенсильванский университет, госпиталь Джонса Хопкинса, сертификат Американской коллегии кардиологии. Рядом фотография, молодой Фрейзер в белом халате, рядом с пожилым врачом, оба улыбаются, на заднем плане здание Хопкинса.

Книжный шкаф с медицинскими справочниками: «Харрисоновы принципы внутренней медицины», «Фармакология» Гудмана и Гилмана, «Электрокардиография» Фридберга. На подоконнике маленький кактус в горшке и семейная фотография, Фрейзер с женщиной и двумя детьми-подростками на берегу залива, все в купальных костюмах, загорелые, смеющиеся.

Я сел напротив Фрейзера, Маркус у двери, блокнот на колене. Достал из папки распечатку протокола Стэнфорда, две страницы, цифры, графики, на второй странице итоговая строка с концентрацией дигитоксина подчеркнута красным карандашом, и положил перед Фрейзером на стол, поверх пластикового сердца.

— Доктор Фрейзер, ваш пациент Чарльз Уэстон умер от отравления дигитоксином. Концентрация в ткани печени двести восемьдесят нанограмм на грамм. Втрое выше летального порога. Это не инфаркт и не сердечная недостаточность. Это убийство.

Фрейзер посмотрел на распечатку. Потом на подчеркнутое число. Потом на меня.

Цвет ушел с его лица в три секунды, загар остался, но кожа под ним стала серой, как оштукатуренная стена. Зрачки расширились.

Стетоскоп выпал из пальцев и упал на стол с глухим металлическим стуком. Рука, потянувшаяся подобрать его, промахнулась на дюйм, мелкий тремор, непроизвольный, адреналиновый.

Не та реакция, которую показывает виновный. Виновный готовится, репетирует, контролирует лицо, как Маргарет Уэстон в гостиной с хризантемами. Виновный бледнеет, но не роняет стетоскоп. Фрейзер реагировал как человек, получивший удар наотмашь, не защита, а шок.

Но шок мог быть и другим: не «меня раскрыли», а «это правда и я ни при чем, но мне конец».

— Двести… двести восемьдесят? — Голос осекся. Он откашлялся, взял распечатку, стал читать, быстро, глазами перебегая со строки на строку. Руки тряслись, бумага дрожала. — Радиоиммуноанализ… тритиевая метка… антитела к дигитоксину… — Он поднял голову. — Кто делал анализ?

— Доктор Уильям Стэнфорд, фармакологический факультет Джорджтаунского университета.