Книга Цельсиус, страница 73 – Андрей Гуртовенко

— То есть не знаешь?

Оксана картинно закатила глаза – простейший из профессиональных навыков любого актера, не говоря уже об актрисах. С тех пор как я видел Оксану в последний раз, ее лицо еще больше покруглело, а вот разлитое под кожей топленое молоко несколько потерялось на фоне прогретого июньским солнцем воздуха. Но главное было не в этом и даже не в том, как Оксана сегодня была одета: джинсы, белая футболка с изображением Микки-Мауса и при этом беззастенчивое отсутствие бюстгальтера. Главное – я никак не мог отделаться от мыслей, которые зачем-то вложила в меня Кристина, и видения обнаженной Оксаны в дряхлеющих объятиях задыхающегося (буквально) от страсти худрука посещали меня всякий раз, когда мой взгляд сползал с лица Оксаны на ее Микки-Мауса.

— Я тут подумал, Оксан. А вот если бы я был народный… Нет, лучше инородный артист. Ты бы и тогда продолжала меня игнорировать?

Оксана нахмурилась.

— Никит, никак не возьму в толк – чего ты от меня хочешь? Тебе мало твоей Кристины? И разве ты не к Константину Николаевичу сейчас шел?

— А у нас здесь сегодня что – викторина? И какой главный приз?

Оксана ничего не ответила и демонстративно отвернулась к окну, моя аудиенция с ведущей актрисой театра была окончена.

— Ну что же, придется сегодня вечером пересмотреть мультфильм с Микки-Маусом. Может быть, даже не один, – поделился я с равнодушным затылком Оксаны и направился к кабинету худрука.

Хуторянского я застал сидящим в троноподобном кожаном кресле, обивка которого при свете дня выглядела какой-то пыльной и заметно поизносившейся, как, впрочем, и сам верховный главнокомандующий всего этого капризного театрального корабля – если, конечно, на кораблях бывают главнокомандующие. Мне даже показалось поначалу, что он болен, слишком уж заострившимся и высушенным было его отдающее желтизной лицо. Впрочем, я никогда раньше не видел худрука в это время суток – может, это его обычная реакция на проникавший через шторы в кабинет солнечный свет.

Мы поздоровались, я уселся напротив худрука и мужественно перенес несколько звенящих напряжением мгновений, в течение которых тот мрачно рассматривал меня из-под тяжелых седых бровей.

— Ну хорошо, Никита, сдаюсь. Чем обязан столь внезапному явлению молодого драматического дарования в наших скромных театральных пенатах? – проговорил Хуторянский и обессиленно замолчал, словно потратил на эту фразу весь отпущенный ему на сегодня запас творческой энергии.

И вот этот вот человек трахает Оксану? Не иначе как с Кристиной случилось атипичное воспаление паранойи – видит то, чего нет, а то, что есть, наоборот, не видит.

Я вкратце изложил суть дела: вежливо указав на то, что Хуторянский отказался ставить «Музыку», я сказал, что хотел бы попробовать пристроить пьесу самостоятельно. Либо найти другой театр, либо вообще отправить пьесу на какой-нибудь драматический конкурс вроде «Ремарки».

Худрук, казалось, меня не слышал – его рассеянный взгляд блуждал по кабинету, по нагромождению бумаг на столе, по стенам, увешанным старыми театральными афишами («Бег», «Пер Гюнт», «Сон в летнюю ночь», «Пигмалион», «Метод Гренхольма» и даже мой «Журавлев в небе»), по стеллажам с книгами, в одном из которых за стеклом стояла рамка с лицом в маскарадной маске на черном фоне.