Книга Заставь меня согрешить, страница 118 – Джей Ти Джессинжер

Я думаю о том, как Трина называет его «большим плюшевым мишкой», и меня тошнит.

— Я дрался почти каждую неделю. И редко проигрывал. Когда мне было четырнадцать, меня поставили в пару с парнем моего возраста. Он был слишком маленьким. Не знаю, почему его отдали мне, но я с первого взгляда понял, что он будет вторым после Павла. К тому времени мне было все равно, причиняю ли я боль парням, с которыми дерусь. Меня волновало только то, чтобы толпа кричала и чтобы я получил свои деньги. Его звали Максим. У него было кукольное лицо. Я имею в виду, до боя.

Эй Джей проводит пальцем по другому маленькому кресту на шее, тому, что ближе к кадыку. Меня трясет. Внешне Эй Джей спокоен и рассказывает мне эту ужасную историю ровным, почти отстраненным голосом, но его глаза полны ненависти к себе и отвращения, а лицо очень бледное.

— После того боя я стал знаменитым. Мамка не могла найти местного бойца, который мог бы сразиться со мной, поэтому они начали приезжать из других городов. Я просто продолжал расти и набирать вес, с каждым боем становясь сильнее, и для меня это было легко. Я был хорош в этом. Я был четырнадцатилетним бездушным ублюдком ростом сто девяносто сантиметров и весом почти сто килограммов, который воровал, дрался и жил с проститутками, и я думал, что так будет всегда.

Дождь не прекращается, он барабанит по крыше и стекает по стеклам, словно серебристые слезы. Белла вздрагивает во сне. Мне холодно, хотя я прижимаюсь к горячему телу Эй Джея.

— А потом появилась Сайори.

Он надолго замолкает, словно подбирая слова. Или, может быть, пытается не заплакать. Я не могу сказать наверняка; его горло сжимается, словно он сдерживает сильные, невысказанные эмоции, но его взгляд устремлен в потолок, и он ничего не видит. Мне кажется, Эй Джей погрузился в себя, в какое-то ужасное воспоминание, которое он вот-вот раскроет.

— Она была слишком старой для проститутки. Обычно к тому времени, когда девушки достигали ее возраста, они умирали от передозировки, болезней, неудачных абортов или были убиты клиентом, но некоторые доживали до средних лет. Сайори была родом из Токио, дочерью богатого бизнесмена и бывшей гейши, которую готовили к карьере танцовщицы. Она была избалована. Упряма. — Его голос становится тише. — И прекрасна. Она была прекрасна до самого последнего вздоха.

В небе гремит гром. И я вздрагиваю от неожиданности, понимая, что задерживала дыхание.

— Сайори приехала в Россию совсем молодой, чтобы быть рядом с мужчиной, в которого влюбилась. Оказалось, что он женат и не захотел иметь с ней ничего общего, когда узнал, что она беременна. Отец лишил ее наследства, когда она уехала из Японии, чтобы быть с любимым, так что ей не к кому было обратиться. А отчаяние так или иначе превращает нас всех в проституток. Этот подонок бросил ее на произвол судьбы, отдав другому, еще более мерзкому типу, который продал ее коллекционеру с фетишем на азиатских девушек. Когда она наскучила и ему — к тому времени ей было тридцать, — коллекционер продал ее кому-то еще, кто в итоге продал ее кому-то еще, пока она не оказалась на пороге у Мамки. Когда мы познакомились, ей было сорок четыре.

Когда Эй Джей слишком долго молчит, я подсказываю: — А тебе было пятнадцать.

— Она была доброй, — шепчет он. — После смерти матери я не знал, что такое доброта. Сайори научила меня читать, ценить музыку, делать оригами. — Его голос звучит благоговейно. — Как и у тебя, у нее был голос ангела.