Книга Заставь меня согрешить, страница 49 – Джей Ти Джессинжер

Эй Джей поднимает брови. Медленно моргая, он смотрит на меня. Думаю, если бы у меня были такие же длинные и густые ресницы, я бы целыми днями смотрела на себя в зеркало и тренировалась ими хлопать, чтобы обезоруживать ничего не подозревающих незнакомцев. Теперь я еще больше смущаюсь и начинаю тараторить.

— Семидесятые тоже были хороши. Я имею в виду, что нужно любить классику: «ЭйСи/ДиСи», «Квин», «Зеппелин», «Аэросмит», «Роллинг Стоунз», «Блэк Саббат»…

— Тебе нравится «Блэк Саббат»?

Я на мгновение забываю о своем страхе и неловкости и просто отвечаю так, как ответила бы любому другому человеку.

— Чувак, они просто лучшая метал-группа всех времен!

Эй Джей молча разглядывает меня, и мне кажется, что прошло уже четыре тысячи лет. Мое лицо краснеет все сильнее. Вот тебе и забыла о дискомфорте. Я заканчиваю неубедительно: — Но мне действительно нравится рок восьмидесятых. «Лов энд Рокетс», ты их знаешь? Это моя любимая группа.

Белла улыбается нам, высунув язык от восторга. Она решила, что ей нравится эта новая игра, в которой ее ласкают и хозяин, и невероятно глупая девушка с пунцовым лицом.

Эй Джей, отпустив меня из плена своего взгляда, смотрит на Беллу сверху вниз и задумчиво поглаживает ее живот. Через мгновение он говорит: — Все дело в качестве голосов.

Я жду, а потом неуверенно бормочу: — Эм…

— В опере. Голоса восхитительны. В роке, поп-музыке, рэпе и практически во всех других музыкальных жанрах качество голоса певца не так важно, как его звучание. То есть его вокальный стиль, а не чистота или диапазон голоса. Это можно обыграть миллионом способов, особенно сегодня, когда есть автотюн. Но когда оперная певица открывает рот, вы слушаете артистку, которая оттачивала свой природный талант по несколько часов в день, каждый день, на протяжении многих лет. Например, Инва Мула исполняет «Il Dolce Suono». Она лирическое сопрано. Ее голос чист, как лазер, и сфокусирован, как лазер. А цвета…

Эй Джей закрывает глаза.

Я с нескрываемым восхищением наблюдаю за ним, потому что могу. Я опьянена тем, как он выглядит сейчас, наслаждаясь воспоминаниями о женском голосе. Я нахожу это невероятно, почти болезненно прекрасным.

— Ты можешь мне это описать?

Не открывая глаз, он говорит: — Только в сравнении. Бас — это как… грозовое полуночное небо. Сапфирово-синий и темно-фиолетовый, насыщенный и непрозрачный. Баритоны немного светлее, все еще ночь, но ясная ночь, с мерцающими звездами. Теноры похожи на предрассветные часы, когда еще не день, но уже и не ночь. Здесь более смелые оттенки синего, кобальтового, изумрудного и даже лавандовые на более высоких частотах.

Он делает вдох. Его выдох медленный, глубокий, расслабленный.

— Затем идет самый низкий женский голос — контральто. Это рассвет. Оранжевый, фуксия и красный. Мерцающий. Следующий диапазон — альт, затем меццо-сопрано, оба голоса более светлые, более яркие, с искрящимися розовыми и аквамариновыми оттенками, ясное утро, ведущее к полудню.

Эй Джей делает паузу. Я в полном восторге. Он снова вздыхает, и его голос понижается на октаву.

— И наконец-то сопрано. Для меня лирическое сопрано — самый яркий, самый блестящий из всех голосов. Это как… смотреть на полуденное солнце, щурясь и чувствуя, как слезятся глаза от его ослепительного сияния. Оно золотое, желтое и кристально белое, блестящее и невесомое. Это как стоять на вершине горы в идеальный зимний день и чувствовать, как снег падает на твое запрокинутое лицо. Это как будто тебя осыпают бриллиантами.