Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 7 – Альма Смит

— Получила.

— Прекрасно. Мы могли бы направить к вам курьера сегодня, после шести? Вам будет удобно?

Зоя посмотрела на часы. Четыре. Она должна была быть у Анны Викторовны.

— Нет. Не сегодня.

На другом конце короткая пауза. Вероятно, Полину не часто ставили в тупик.

— Понимаю. А когда было бы удобно? Господин Терехов просил ускорить процесс.

Господин Терехов. Не «ваш муж». Уже нет.

— Послезавтра, — сказала Зоя. Ей нужно было время. Хотя бы иллюзия времени. Чтобы не казалось, что ее просто сметают с пути мощным, бездушным бульдозером.

— Послезавтра, — повторила Полина, и Зоя услышала легкий скрип пера по бумаге. — Утром? В десять?

— В двенадцать.

— Записываю. Курьер прибудет в двенадцать. Подписать нужно будет три экземпляра каждого документа. Один останется у вас.

— Хорошо.

— Отлично. Всего доброго.

Связь прервалась. Зоя положила телефон на стол. Она чувствовала себя как пациент, которому только что назвали дату сложной, неизбежной операции. Осталось просто дождаться и лечь под нож.

Она встала, собралась. Сумка, ключи, пакет с печеньем и мягкими персиками для Анны Викторовны — она почти ничего не ела, но персики иногда соглашалась попробовать. Механические движения спасали от мыслей.

Пансионат «Отрада» находился на окраине, в тихом, слишком зеленом районе, который напоминал декорацию. Дорога в такси промелькнула как туманный сон. Зоя смотрела в окно на проплывающие улицы, магазины, людей, и все казалось плоским, ненастоящим.

В холле пахло хлоркой и каким-то сладким освежителем. У медсестры на посту, узнавшей Зою в лицо, было привычно-сочувственное выражение.

— Анна Викторовна сегодня не в духе, — тихо сказала она, выдавая пропуск. — Почти не завтракала. Ждет вас.

Коридор был длинным, светлым, убийственно стерильным. Двери в палаты — закрыты. Где-то доносился звук телевизора. Зоя остановилась у комнаты 214. Сделала глубокий вдох и вошла.

Анна Викторовна сидела в кресле-каталке у окна, укутанная в клетчатый плед, несмотря на духоту в помещении. Она была худая, почти прозрачная, и свет из окна просвечивал ее тонкие, синеватые руки, лежавшие на подлокотниках. Но глаза — темные, острые, как у воробья, — были полны тревожной ясности.

— Зоенька, — прошептала она, и ее рука слабо потянулась навстречу.

— Я здесь, — Зоя поспешила к ней, взяла эту легкую, холодную ладонь в свои. Присела на стул рядом. — Как вы себя чувствуете?

— Старость — не болезнь, Зоя. Это приговор. Чувствую я себя соответственно, — старуха попыталась улыбнуться, но получилась лишь гримаса. — А ты? Говори правду.

И Зоя сказала. Не все, но самое главное. О документах. О «содержании». О двух годах, отведенных ей на исправление. Она говорила ровно, без слез, как будто докладывала о посторонних событиях. Анна Викторовна слушала, не перебивая. Ее пальцы слабо сжимали Зоину руку.

— Сволочь, — выдохнула она, когда Зоя замолчала. — Расчетливый, черствый сволочь. Как его отец. Тот тоже ушел, когда припекать начало. Только он хоть не прикрывался красивыми словами о «возвращении жизни».

— Он сказал, я пахну старостью, — вдруг вырвалось у Зои, и голос наконец дрогнул. Она не планировала этого говорить, но здесь, в этой больничной комнате, это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз, который нужно обсудить с врачом.