Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 4 – Альма Смит

Живот свело от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Она вскипятила воду, заварила пакетик ромашкового чая — успокаивающего. Выпила стоя у окна, глядя на серый двор-колодец, где няни уже гуляли с малышами. Мир жил своей жизнью. Обычной, будничной. И это было самым невыносимым.

Телефон. Он лежал в сумочке в прихожей. Отключенный. Она нашла его, включила. Экран ожил, замигал, захлебнулся сообщениями и уведомлениями. Пропущенные вызовы. В основном с одного номера. АННА ВИКТОРОВНА. Свекровь. Вернее, уже бывшая свекровь. Семь пропущенных за вчерашний вечер и одну — сегодня утром, час назад.

Сердце, казалось бы, мертвое, екнуло. Не к Марату. К ней. К этой хрупкой, больной, мудрой старухе, которая была ей за двадцать лет ближе и роднее, чем собственная мать, давно живущая в другом городе с новым мужем. Анна Викторовна, которая всегда смотрела на нее поверх головы сына и видела именно Зою. Не «жену Марата», а Зою.

Зоя почти почувствовала запах в больничной палате: антисептик, тушеная капуста из пищеблока, сладковатый запах лекарств и печали. Анна Викторовна доживала свои дни в хорошем частном пансионате, куда ее определил Марат после последнего инсульта. Удобно, дорого, стерильно. Он исправно платил. Зоя исправно навещала. Каждый день. Это был ее крест, ее долг, ее… что? Смысл? Привычка? Любовь?

Она перезвонила. Трубку взяли сразу, на первом гудке.

— Зоенька? — голос был слабым, дребезжащим, но в нем слышались и беспокойство, и облегчение. — Ты где? Я вчера звонила, звонила… Марат не брал. Говорил, ты занята. А у тебя отключено. Я испугалась.

— Я… дома, — голос у Зои скрипел, как несмазанная дверь. Она прокашлялась. — Простите, я телефон… разрядила.

Ложь далась удивительно легко. Старая, семейная привычка — прикрывать, сглаживать, делать вид, что все в порядке.

— Со мной все хорошо, — добавила она, хотя это было самое далекое от правды утверждение за последние сутки.

— Хорошо, хорошо… — Анна Викторовна помолчала. В трубке было слышно ее неровное, свистящее дыхание. — Он тут был. Вчера вечером. На минутку.

Зоя стиснула телефон.

— И?

— И ничего. Принес очередной набор витаминов, которые я не могу глотать. Посмотрел на меня как на мебель. Спросил, не нужно ли чего. Я сказала — нужно, чтобы Зоя приехала. Он что-то промычал и ушел. Зоенька… что-то случилось? Между вами?

Прямой вопрос повис в воздухе. Зоя закрыла глаза. Она могла соврать. Сказать «все нормально», «просто поссорились». Но язык не повернулся. Не перед этой женщиной.

— Он ушел, — тихо сказала Зоя. Три слова. И за ними — обвал двадцати лет. — Насовсем. У него… есть другая.

Из трубки донесся долгий, тяжелый выдох. Не удивление. Скорее, горькое подтверждение чего-то давно подозреваемого.

— Дурак. Слепой, черствый дурак, — прошептала Анна Викторовна с такой силой, что голос на миг окреп. — Прости его, Зоя. Не ради него. Ради себя. Не носи это в себе.

— Я не знаю, смогу ли, — честно призналась Зоя. В горле встал ком.

— Приезжай, — просто сказала старуха. — Пожалуйста. Мне сегодня… нехорошо что-то. И одиноко.

«Одиноко». Это слово прозвучало как эхо ее собственного состояния.

— Я приеду, — немедленно ответила Зоя. Потому что больше ей ехать было некуда. Потому что это был единственный маяк в suddenly ставшем враждебным и пустом море. — После обеда.