Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 2 – Альма Смит

— Я тебя не понимаю, — прошептала она. Это была правда. Мозг отказывался складывать эти чудовищные пазлы в какую-то осмысленную картину. — Что случилось? Говори прямо.

Он вздохнул, как будто устав от назойливого ребенка. Провел ладонью по щетине — густой, седеющей у висков. Звук был сухим, шершавым.

— Прямо? Хорошо. У меня есть другая. Женщина. Она… — он на мгновение запнулся, и в его глазах, впервые за этот кошмарный разговор, мелькнула искра чего-то живого. Не тепла, нет. Одной лишь одержимости. — Она похожа на тебя. Ту, молодую. Ту, что смеялась громко и носила короткие платья, и пахла не тальком, а ветром и апельсинами. От нее у меня… крышу сносит. Каждый раз. Я будто снова мне двадцать пять, и все только начинается. Я безумно влюблен. Так же, как когда-то в тебя.

Последняя фраза прозвучала не как признание, а как обвинение. Смотри, во что ты превратилась. Ты сама во всем виновата.

Воздух в легких вымер. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, будто замерло, превратилось в комок колотого льда где-то в груди. Зоя смотрела на него широко раскрытыми глазами, не веря, что это происходит здесь, в их гостиной, где на полке до сих пор стояла их общая фотография с Кавказа, где он смеялся, держа ее на руках.

— Как давно? — выдавила она.

— Два года. Немного больше.

Два года. Не мимолетная слабость, не ошибка. Два года двойной жизни. Два года лжи за этим самым обеденным столом. Два года, пока она заботилась о его больной матери, пока гладила его рубашки, пока думала, что они просто переживают кризис, который надо перетерпеть.

— И что теперь? — ее голос был плоским, безжизненным.

— Теперь — развод. Цивилизованный. Ты остаешься в этой квартире. Я оформлю на тебя. Буду платить содержание, пока не встанешь на ноги. У тебя есть профессия, ты сможешь. — Он говорил деловым тоном, как на совещании, объявляя о сокращении нерентабельного актива.

«Встанешь на ноги». Как будто она все эти годы лежала.

— Ты… ты бросаешь меня. После двадцати лет. Из-за какой-то… — она не нашла слов. Все слова казались теперь слишком мелкими, не способными вместить весь этот ужас.

— Не «из-за», — поправил он резко. — «Ради». Я возвращаю себе жизнь, Зоя. А ты… ты свою уже давно похоронила. Просто не хотела это признавать.

Он повернулся и пошел обратно к креслу, к своему сигарному дыму, к виду на ночной город, который принадлежал ему. Разговор был окончен. Приговор вынесен. Обжалованию не подлежит.

Зоя стояла, не в силах сдвинуться с места. Ее тело стало ватным, тяжелым, чужим. Она смотрела на его широкую спину в дорогой рубашке, на затылок с аккуратной стрижкой, и не чувствовала ничего. Ни ярости, ни слез. Только всепоглощающую, зияющую пустоту, которая медленно засасывала ее внутрь.

Из гостиной донесся тихий звук — он поставил бокал на стеклянную столешницу. Звонкий, окончательный.

Она развернулась и, как автомат, побрела на кухню. Ее взгляд упал на стол, где лежало сложенное полотенце. На окно, где висела ее собственное отражение в черном стекле. Женщина в поношенном кардигане, с лицом, на котором застыло недоумение и первобытный ужас.

«Запах старости», — прошептало эхо в ее сознании.

Она медленно поднесла ладонь к лицу, к шее, вдохнула. Пахло мылом. Дешевым, детским мылом, которым она всегда пользовалась, потому что у Анны Викторовны, его матери, на все остальное была аллергия.