Книга Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка, страница 3 – Альма Смит

И тут, наконец, волна накрыла. Не слезы. Слезы придут позже. Сейчас это было физическое ощущение падения в ледяную черную пропасть. Колени подкосились. Она схватилась за край раковины, чтобы не рухнуть на кафель, и простояла так, может, минуту, может, десять, глядя в черную дыру слива и слушая, как в гостиной зазвонил его телефон. Он ответил коротко, без эмоций: «Да, я скоро».

«Скоро». К ней? К той, другой, которая пахла ветром и апельсинами?

Зоя выпрямилась. Медленно, с нечеловеческим усилием. Выключила свет на кухне и в темноте пошла в спальню. Не их общую спальню, а ту, где в последнее время спала Анна Викторовна, пока ей не стало совсем плохо и ее не забрала «скорая», откуда она уже не вернулась. Комнату, которая все еще хранила слабый запах лекарств и печали.

Она села на жесткую, несмякующуюся кровать и уставилась в темноту.

За стеной хлопнула входная дверь. Он ушел. Без прощания, без последнего взгляда.

Тишина снова заполнила квартиру. Но теперь это была другая тишина. Не предгрозовая, а послевзрывная. Тишина выжженной земли, на которой только что закончилась война, а ты проиграл, даже не успев понять, что она началась.

Глава первая жизни Зои кончилась. Ровно в сорок лет.

Солнце било в глаза. Жестокое, безучастное, сентябрьское. Оно просачивалось сквозь щель между неплотно сдвинутыми шторами в гостевой комнате и легло горящим прямоугольником прямо на лицо. Зоя зажмурилась, пытаясь отодвинуться в тень, и поняла, что лежит, не раздеваясь, поверх одеяла. В кардигане, в джинсах. На правом боку затекла рука.

Она открыла глаза. Потолок. Белый, с мелкой паутинкой трещин у люстры, которую она давно собиралась протереть. Медленно, позвонок за позвонком, она приподнялась и села. Тело ныло, будто после долгой и изнурительной работы. В голове — вата, тяжелая и тупая. Мыслей не было. Было только одно ощущение: неправильности. Глубинной, фундаментальной неправильности мира. Как если бы гравитация внезапно исчезла и все предметы начали медленно уплывать в угол комнаты.

Она сидела так минуту, пять, десять. Слушала тишину. Она была теперь иной — просторной, эхом отдающей в пустоте. Не было слышно привычных утренних звуков: шипения кофеварки в кухне, скрипа дверцы шкафа, голоса Марата, диктующего что-то в телефон, пока он брился. Была только тишина большого, трехкомнатного, внезапно опустевшего пространства.

Встала. Наступила на тапочки, стоявшие аккуратно у кровати. Прошла в коридор. Их спальня. Дверь была приоткрыта. Зоя остановилась на пороге. Кровать заправлена с воинственной аккуратностью, подушки взбиты, плед сложен у изножья. Ничего его. Ни запонок на тумбочке, ни брошенного галстука на спинке кресла. Как в стерильном номере дорогого отеля после отъезда постояльца. Он, должно быть, заходил сюда, пока она проваливалась в тяжелое, беспросветное забытье вчерашней ночью. Забрал оставшиеся вещи. Быстро, чисто, по-деловому.

На кухне царил тот же неестественный порядок. Чистая раковина. Протертая столешница. Чашка, которую он мог бы использовать, стояла перевернутой на сушилке. Ее вчерашняя чашка с недопитым холодным чаем все еще стояла на столе, как улика. Она взяла ее, вылила темную жидкость в раковину, сполоснула. Механические, выученные за двадцать лет движения. Поставила на сушилку рядом с его. Две чашки. Рядом, но не вместе. Как они теперь.