Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 37 – Альма Смит

Я закрыла блокнот, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снаружи доносился глухой, убаюкивающий гул ночного города, а в моей квартире стояла благословенная, целительная тишина. Моя тишина. Моя жизнь. Не идеальная, не сказочная, не легкая. Настоящая. Со своими маленькими радостями и большими печалями, с крошечными победами и сокрушительными поражениями, с находками и потерями.

И это было именно то, что мне было нужно. Просто жизнь. Моя жизнь. И я, наконец, была ее полноправной, единоличной и безраздельной хозяйкой. И в этом заключалась невероятная, головокружительная легкость бытия.

Жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, и я почти перестала оглядываться через плечо, ожидая подвоха. Прошлое стало похоже на старую, потрепанную фотографию, хранящуюся на дальней полке — память о нем была, но оно больше не имело ни малейшей власти надо мной, не могло ни ранить, ни напугать.

Я научилась ценить настоящее во всех его проявлениях. Утренний кофе, сваренный в тишине, которая меня больше не душила; насыщенный, густой аромат цветов в лавке, ставший для меня символом покоя; долгие вечерние прогулки, во время которых я могла думать обо всем и ни о чем одновременно; прохладная, податливая глина в руках на курсах керамики, из которой рождались мои новые, еще несовершенные, но такие дорогие сердцу творения — все это складывалось в пеструю, причудливую мозаику простого, но подлинного, выстраданного счастья.

Однажды в выходной я решила навестить маму. Мы виделись не так часто после моего развода. Сначала ей было невыносимо тяжело принять мое решение, она винила себя, винила отца, винила весь мир, что ее дочь оказалась в такой ситуации. Но видя, что я не сломалась, не утонула в слезах и жалобах, а, наоборот, похорошела, воспряла духом и, как она сама говорила, «вернула себе свой собственный взгляд», она понемногу смирилась, а затем и приняла мой выбор. Мы сидели на ее кухне, пили крепкий, сладкий чай с ее фирменной, тающей во рту пахлавой, и она, как всегда, пыталась впихнуть в меня как можно больше еды.

— Ты так хорошо выглядишь, дочка, — сказала она, по-матерински пристально вглядываясь в мое лицо.

— Глаза горят, щеки румяные. Значит, все правильно сделала. Как бы мне ни было больно тогда, сейчас я вижу — ты нашла свою дорогу. И я за тебя спокойна.

Эти простые слова стоили для меня больше, чем все одобрения и похвалы в мире. Ее принятие было последним, самым важным кирпичиком в фундаменте моего нового мира.

Вернувшись домой под вечер, я чувствовала легкую, приятную усталость и ту самую душевную опустошенность, которая наступает после долгого, искреннего и эмоционального разговора. Я собиралась принять долгий, горячий душ, заварить чаю и лечь спать пораньше, с книгой в руках.

Но, подойдя к своей двери, я замерла, как вкопанная. У порога, прямо на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, сидел он. Магомед.

Он сидел, поджав колени, его голова была опущена на руки. От него пахло алкоголем, но не едким перегаром запойного пьяницы, а дорогим, выдержанным коньяком — тем самым, который он пил только по особым, часто печальным случаям. Он не спал. Он просто сидел и ждал. В его позе была какая-то обреченная, почти детская беспомощность.