Книга Чужие в крепости. Обратный путь к себе, страница 38 – Альма Смит

Увидев меня, он медленно, с трудом поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — мутными, красными от бессонницы или слез. Но в них не было ни агрессии, ни прежней ярости, ни требований. Только глубокая, всепоглощающая, животная тоска.

— Айла, — хрипло, почти беззвучно произнес он.

— Магомед, — сказала я спокойно, без испуга, но и без тени приглашения в голосе. Я не сделала ни шага вперед.

— Что случилось? Ты пьян.

Он попытался встать, но его качнуло, и он снова грузно оперся о стену, словно его ноги его не слушались.

— Да, пьян, — согласился он, не опуская взгляд.

— Коньяк. Хороший. Но я… я все понимаю. Я пришел… Я пришел извиниться. По-настоящему. Не так, как тогда.

Я молчала, ожидая. Я не доставала ключи, оставляя между нами непреодолимый барьер в виде закрытой двери. Мое сердце билось ровно. Я была готова ко всему.

— Сегодня… — он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему не хватало воздуха.

— Сегодня умерла Амина.

В подъезде повисла гробовая тишина. Его слова прозвучали так нелепо и чудовищно, что мой мозг отказывался их воспринимать.

— Не та… — он безнадежно махнул рукой, — не та, первая… Другая. Моя… — он не нашел подходящего слова, снова махнул рукой, выражая полную безысходность.

— Та, с которой я… ну, ты знаешь. Та самая.

Я продолжала молчать, глядя на него. Во мне не было ни злорадства, ни торжества. Лишь ошеломленное, леденящее недоумение. Он пришел к своей бывшей жене, чтобы сообщить о смерти своей любовницы. Абсурдность ситуации зашкаливала.

— Мне жаль, — тихо, но очень четко сказала я. И это была чистая правда. В тот момент мне было искренне жаль его. Жаль эту пустоту, это абсолютное дно, на котором он оказался. Жаль эту исковерканную, бессмысленную трагедию.

— Она вышла замуж, — продолжил он, уставившись в грязный пол подъезда.

— Полгода назад. Уехала с ним в другой город. А сегодня… автомобильная авария. Лоб в лоб. Ее не стало мгновенно. Мне… мне позвонил ее брат. Нашел мой старый номер. Сказал… сказал, что в ее телефоне… было мое старое сообщение. Последнее, которое я ей отправил. «Прости». Вот и все. Так он меня и нашел.

Он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная, нечеловеческая боль, что мне стало не по себе, словно я заглянула в бездну.

— И я понял… я понял сегодня, Айла… — его голос сорвался на надтреснутый, горловой шепот.

— Что все, что у меня было по-настоящему ценного, настоящего, чистого… это ты. Наша жизнь. Наш дом. Твое терпение. Твоя любовь, которую я так, так слепо, так подло растоптал. А я… я променял все это на мираж. На глупую, эгоистичную, ничтожную страсть. На женщину, которая в итоге вышла замуж за другого. И теперь… теперь у меня ничего нет. Вообще. Ни-че-го. Ни тебя, ни ее, ни самоуважения, ни будущего. Одна пустота. И этот дурацкий коньяк, который даже напиться нормально не помогает.

Он разрыдался. Негромко, по-мужски, сдерживаясь, но его плечи тряслись, а слезы текли по его щекам, оставляя на грязной, небритой коже бледные борозды.

Он плакал над своей разрушенной, бессмысленной жизнью, над смертью женщины, которую, возможно, по-своему любил, и над страшным, запоздалым осознанием того, что он сам был архитектором своего крушения.

Я стояла и смотрела на него. И в этот момент во мне не осталось ровно ничего — ни застарелой обиды, ни горькой горечи, ни даже тени желания мстить или сказать «я же предупреждала». Была лишь тихая, спокойная, почти отстраненная уверенность в том, что моя жизнь теперь — здесь, за этой самой дверью. А его боль, его трагедия, его расплата — это его боль. Его трагедия. Его расплата. Я не могла и не хотела нести этот груз. Я уже отслужила свой срок в его тюрьме.