Книга Сестринская ложь. Чужие грехи, страница 5 – Альма Смит

Из-за стены, из жилой части, доносилась музыка. Тихая, современная. Эльвира любила такие песни. Отец ругал ее за это. Сейчас, видимо, было не до ругани.

Я встала, подошла к двери. Она была не плотно пригнана. В щель между косяком и дверью пробивался узкий луч света. И… тени. Две тени на противоположной стене сеней. Они стояли близко. Одна высокая — Ислам. Другая — пониже, с длинными волосами. Эльвира.

Он что-то говорил, она слушала, склонив голову. Потом он поднял руку и… поправил ей прядь волос, убрал ее за ухо. Жест был слишком интимным для зятя и свояченицы. Слишком нежным.

Она не отстранилась. Она замерла.

Сердце во мне заколотилось, как пойманная птица. Я отшатнулась от двери, споткнулась о свой топчан. Шум. Тени замерли, потом быстро раздвинулись. Свет в сенях погас.

Я сидела в полной темноте, обхватив голову руками. Это не может быть правдой. Это игра света. Усталость. Паранойя.

Но внутри уже росло знание. Тихое, ядовитое, невыносимое. Оно объясняло все. Его ярость. Ее быструю адаптацию. Ее странные слова — он хороший, он умный, он найдет выход.

Выход для кого?

Я снова подползла к щели. Темнота и тишина. Лишь где-то далеко скрипела половица.

На полу, в полосе лунного света из окна сеней, что-то блеснуло. Маленькое, серебряное. Я присмотрелась. Серьга. Та самая, с бирюзой, которую отец подарил Эльвире на день рождения. Она, должно быть, уронила ее, когда отшатнулась.

А он поправлял ей волосы.

Меня вдруг вырвало. Не от пищи — от осознания. Я ползком добралась до угла, меня трясло. Слез не было. Был только леденящий ужас и чувство, будто мир перевернулся с ног на голову.

Они. Это были они.

Лев — это Ислам.

А я — просто глупая, удобная ширма.

Ночь после той сцены не кончилась. Она растянулась, стала густой и липкой, как деготь. Я сидела в углу на холодном полу, обняв колени. Внутри была пустота, но в этой пустоте гудело одно слово. Почему.

Зачем им это. Зачем ему — мне ломать жизнь. Зачем ей — сестре, которую я одевала и кормила. Почему нельзя было просто уйти. Или сказать. Зачем нужна была эта жестокая игра, где я — козел отпущения.

Рассвет пробивался сквозь пыльное окошко слабым серым светом. Я слышала первые звуки дома — кашель отца, скрип крана. Жизнь шла своим чередом. Моя жизнь кончилась вчера. А их — продолжалась. Без меня.

Дверь открылась. Вошла Эльвира с тарелкой каши. Она поставила ее на пол, бросила взгляд на меня. Ее лицо было свежим, отдохнувшим. Волосы убраны в аккуратный хвост. На ней было домашнее платье, но новое, с кружевами. И одна серьга. На левом ухе бирюза блестела. Правое ухо было пустым.

— Ешь, — сказала она коротко. — Отец хочет поговорить с тобой днем. Будь готова.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти.

— Ты серьгу потеряла, — сказала я. Мой голос прозвучал хрипло, но четко.

Она замерла. Рука потянулась к правому уху, нащупала пустую мочку. На ее лице промелькнула паника.

— Где? Ты видела? — она начала оглядывать пол в каморке.

— Не здесь. В сенях, вчера вечером. Когда Ислам тебе волосы поправлял.

Она выпрямилась так, будто ее ударили плетью. Глаза стали огромными. В них был страх, но не раскаяние. Страх разоблачения.

— Ты ничего не поняла. Ты бредишь. Тебе показалось.

— Мне ничего не показалось. Я видела. Вы стояли близко. Он трогал тебя. А потом ты отпрянула и уронила серьгу.