Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 3 – Лиса Хейл

Концертный зал школы был полон. Папы с видеокамерами, мамы с букетами, взволнованные дети. Воздух пах духами, детским потом и надеждой. Лира вышла на сцену, собрав своих учеников – шестерых подростков, готовых вот-вото распасться от нервного напряжения.

— Все глубоко вдохнули? – её голос зазвучал тихо, но так, что его услышали все. – Помните, вы поёте не для них. Вы поёте для музыки. Она вас ждёт. Просто дайте ей выйти.

Она села за рояль. Её пальцы сами легли на клавиши. Тело помнило всё. Мышечная память Лиры, той первой Лиры, была безупречным инструментом. Она взяла первый аккорд.

И полилась музыка. Чистая, немного наивная, студенческая. Она аккомпанировала, кивая ученикам, улыбаясь им только глазами. Она ловила каждую фальшивую ноту, каждое дрожание голоса – но не как критик, а как настройщик, ловко ведущий их к гармонии. В эти моменты она почти понимала ту девочку, что подарила ей это тело. В музыке был порядок. Логика. Математика звука. В этом не было хаоса человеческих чувств.

Её взгляд скользнул по залу. Упитанные, довольные лица. Они не знали, что такое настоящий голод, настоящий страх. Они играли в жизнь, как её ученики играли в музыку.

А потом она увидела его.

Он сидел в последнем ряду, почти в тени. Мужчина. Он не был похож на других родителей. В его позе не было расслабленности, в глазах – умиления. Он смотрел внимательно. Не на детей, а на неё. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Как будто он читал не ноты с листа, а саму партитуру её души.

Лира не дрогнула. Палец не сорвался с клавиши. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Кто он? Случайный зритель? Нет. В его взгляде была концентрация хищника.

Концерт завершился под гром аплодисментов. Дети сияли, раскланивались. Лира встала, улыбнулась, подыграла роли. Всё это – на автомате. Её настоящее внимание было приковано к тому человеку. Он не аплодировал. Он просто смотрел. А потом медленно поднялся и вышел, растворившись в толпе.

Тревога была слабой, как далёкий диссонанс. Но она её услышала.

Вечер. Сын, уже трёхлетний, засыпал у неё на руках, зарывшись носом в её шею. Она пела ему колыбельную. Ту самую, что пела та, первая Лира. Голос был тем же, но в нём не было её отчаяния. Была только тягучая, бесконечная усталость.

Марк уже храпел в спальне. Она уложила сына, закрыла дверь в детскую и наконец осталась одна на кухне, в тишине.

Она подошла к окну, глядя на ночной город, на его оранжевые огни. Пора. Ночной дозор.

Она не стала ложиться. Она просто закрыла глаза и… отпустила.

Маскировка рухнула. Платье-футляр сменилось кожей чёрного, как сама ночь, карсета и леггинсов. Кроссовки – на ботфорты с каблуком, который мог бы служить оружием. Из её спины, с едва слышным шелестом острейших лезвий, раскрылись огромные крылья. Они отбрасывали на стены кухни страшные, величественные тени. Ровные волосы рассыпались по плечам смоляным водопадом.

Она подошла к зеркалу на кухонном фартуке. Её отражение было отрицанием всего, чем она была днём. Бледная кожа. Глаза – бездонные колодцы тьмы. И чёрные, как смоль, прожилки, ползущие по шее и щеке, словно ядовитые корни. Напоминание о её грехах. О тех, кого она спасла, и о тех, кого убила без приказа.

Она провела пальцем по самой крупной жиле на шее. Она была холодной и мёртвой.