Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 48 – Лиса Хейл

Сияние угасло так же внезапно, как и появилось. Теплота отступила, оставив после себя не облегчение, а звенящую, ледяную пустоту – осознание цены. Мавт убрала руки. Тело Артёма лежало целое и невредимое. Его грудь ровно поднималась в спокойном сне. Он был жив.

Она смотрела на свои ладони, которые только что излучали свет творения, а не забвения. Она смотрела на спасённого ею юношу, чья жизнь теперь была вырвана из предопределённых лап судьбы. И впервые за всю свою вечность она не просто не понимала, что произошло. Она ощущала это на уровне своей сути. Она не просто нарушила правило. Она переступила через саму свою природу, заставив ту, чьё имя – Конец, стать Началом.

Она подняла на Бальтазара свой взгляд. В её бездонных глазах плавало нечто новое – не эмоция, но глубокое, безмолвное потрясение.

— Я… забыл, – прошептал Бальтазар, всё ещё не в силах прийти в себя. Его голос дрожал. – Я, чёрт возьми, совсем забыл… Смерть… ты ведь тоже Ангел.

Да. Она была Ангелом. Ангелом Смерти. И её природа была не только разрушать, но и… завершать. Нести покой.

Она сделала это потому, что в его душе звучала музыка, которую её ангельская сущность не могла позволить умолкнуть. Это была не метафора. Для существа, воспринимающего саму ткань мироздания, душа Артёма была сложной, совершенной симфонией – уникальным сочетанием вибраций, которое больше никогда не повторится во веки веков. Прервать её насильственно – да, это было в её власти. Но позволить ей быть уничтоженной, извращённой таким гнусным образом… её ангельская природа восстала против этого кощунства. Она не спасала человека. Она сохраняла произведение искусства.

Тишина, наступившая после исцеления, была обманчивой. Она длилась ровно одно сердцебиение – время, за которое вселенная перезагрузилась, осознала произошедшее нарушение и приготовила ответный удар.

И её разорвал её собственный крик.

Это был не крик ужаса или отчаяния – эмоций, всё ещё недоступных её пониманию. Это был первозданный, животный звук агонии, вырвавшийся из самого нутра её существа, помимо воли и сознания. Звук разрываемой плоти реальности.

Её тело, секунду назад бывшее проводником животворящего света, содрогнулось. Она почувствовала это – не в разуме, а в самой плоти, в каждой молекуле своего божественного естества. Острейшая, разрывающая боль, будто миллионы раскалённых адских игл впились ей в спину вдоль линии, где были её крылья. Иглы не просто впивались – они начинали медленно, неумолимо расползаться, выжигая на своём пути божественную плоть и оставляя после себя чёрные, ядовитые узоры. Это была не болезнь. Это был гнев самой реальности. Наложение вето. Печать, выжигаемая на преступнике, посмевшем нарушить основной закон – закон Причины и Следствия, Жизни и Смерти.

— Мавт! – Бальтазар бросился к ней, но отшатнулся, почувствовав волну жара, исходящую от неё.

Сквозь боль, в её сознании, как удар молота, обрушилось знание. Ясное, неоспоримое, вырванное из самых основ её существа.

Сегодня. Сейчас. Этот час. Эта минута.Его имя. Его имя было в Книге.

Мамона знал. Он не просто покарал мальчика. Он использовал его. Он знал, что Артём обречён, что его нить должна быть оборвана. И он подсунул его ей. Не как угрозу. Как искушение. Как проверку.