Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 46 – Лиса Хейл

Он отогнал эту мысль. Это было невозможно. Она – Смерть. И этот урок был всего лишь ещё одним слоем маскировки. Ничего более.

— Привязанность? – она произнесла это слово, как учёный – название неизвестного химического элемента.

— Да. Самая опасная, самая дорогая и самая иррациональная валюта в их мире. Это когда существование другого человека начинает иметь для тебя значение. Когда его боль причиняет дискомфорт тебе. Когда его благополучие становится… твоей проблемой.

— Это нелогично. Его состояние не влияет на выполнение моих функций.

— С точки зрения чистой логики – нет. С точки зрения человеческой психологии – это всё. Они заводят детей, заводят друзей, влюбляются именно из-за этой проклятой потребности – иметь привязанности. Это делает их уязвимыми. Но также… сильными. Ради привязанностей они творят безумства. Идут на жертвы. Совершают подвиги.

Мавт молчала, переваривая. Её разум сопротивлялся. Это была слабость. Очевидная, грубая слабость.

— Как это устранить?

— Устранить? – Бальтазар горько усмехнулся. – Это не ошибка в коде, которую можно исправить. Это часть пакета «человечность». Ты можешь только подавлять его. Игнорировать. Или… принять. Но будь осторожна. Если ты позволишь этому ростку прорасти… – он посмотрел на неё с бездной древней печали в глазах, – …тогда тот, кто захочет тебя ранить, будет бить не по тебе.

Он растворился в тени, оставив её одну с этим новым знанием.

Бальтазар появился в сквере с тихим шелестом, словно сама ночь породила его из своих глубин. Он уже готовился к язвительному комментарию о том, что Мавт заставила его мчаться сломя голову ради какого-то пустяка, но слова застряли у него в горле.

Картина, открывшаяся его глазам, заставила его демоническую сущность содрогнуться. Мавт стояла на коленях, её тёмная одежда почти сливалась с мраком. Но её руки… её руки были ярким пятном в этой тьме. Они сжимали окровавленное, неестественно выгнутое тело молодого человека. Бальтазар узнал Артёма – того самого талантливого парня с её уроков, чей внутренний огонь когда-то вызвал у него смутную тревогу.

— Что, чёрт возьми, случилось? – прошипел он, подбегая к ним. – На тебя напали?

— Да, – голос Мавт был тихим и отстранённым, но в нём вибрировала какая-то новая, незнакомая нота. – Это было послание. От Мамоны.

Она коротко, без эмоций, изложила суть произошедшего. Но Бальтазар слушал не только слова. Он видел, как её пальцы – те самые, что без единой дрожи направляли лезвие, способное перерезать нить самой жизни, – теперь с непривычной, почти робкой осторожностью прижимали к его виску окровавленный клок рубашки. Движения были лишены обычной стальной точности; в них была странная, несвойственная ей бережность, будто она боялась причинить ещё больше боли тому, кто уже перешёл её порог.

И её взгляд… её взгляд, всегда устремлённый сквозь видимый мир в бесконечные просторы вечности, где она видела лишь итог, а не процесс, – был теперь прикован к одному-единственному, бледному, безжизненному лицу. Он не смотрел в будущее или прошлое. Он видел только «здесь и сейчас». Видел тёмные ресницы, прилипшие к щеке, капельку крови в уголке губ. В её бездонных глазах, обычно пустых, как космос, плавало нечто новое – не эмоция, а глубокая, безмолвная ярость не против факта смерти, а против того, как её обратили в осквернение. Это была не жалость к умирающему. Это был гнев художника, видящего, как варвар режет ножом бессмертную фреску.