Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 67 – Лиса Хейл

— Ничего? – мягко повторила Мавт. Слишком мягко.

Это была не просьба, не уточнение. Это был крючок, заброшенный в абсолютно спокойную, на первый взгляд, воду. Любой, кто видел бы её лицо, подумал бы о простой констатации. Но Бальтазар, невидимый в тени, почувствовал, как по его спине пробежал ледяной сквозняк. Он узнал этот тон. Это был тон хирурга, который уже видит опухоль, но ещё проводит пальцем по коже, отмечая место для будущего разреза.

На лице Чумы не дрогнула ни одна мышца. Её фарфоровая маска оставалась безупречной. Но для существа, воспринимающего не мимику, а саму суть, это отсутствие реакции было криком. Природа Чумы – это тихое, неостановимое разложение. Стоило ей коснуться вопроса о провале, как её аура должна была источить едва уловимые споры раздражения, тончайший яд досады. Вместо этого – ничего. Идеально вымороженная, стерильная пустота. Она не просто контролировала себя. Она вырезала из своего энергетического поля всё, что могло бы быть истолковано как вина или волнение.

— Данные сгорели в огне энтропии. – её голос был чистым и холодным, как скальпель. – Мы наблюдали костёр. Нельзя требовать от дыма отчётливости форм.

И тут Мавт поняла. Окончательно и бесповоротно.

Слова Чумы повисли в воздухе, и для Мавт они сложились в ярлык с надписью «ЛОЖЬ». Не потому, что она поймала её на противоречии, а потому, что эти слова были… неправильными. Не соответствующими сути говорящего.

Она смотрела на Чуму и видела не просто Всадника. Она видела существо, которое, как и она, было функцией. Но в отличие от неё, Чума была функцией, одержимой чистотой процесса. Её разложение – идеально, математически, стерильно. И именно эта одержимость стала её слепым пятном.

«Данные сгорели». «Костёр». «Дым».

Чума, в своём стремлении скрыть следы, совершила фатальную ошибку. Она описала смерть Элиона в терминах огня и дыма. Языком Войны. Но не своим.

Сущность Чумы – это не огонь. Это тихий грибок, разъедающий фолианты изнутри. Это ржавчина, медленно пожирающая металл. Это беззвучное угасание в стерильной палате. Если бы она говорила правду, она сказала бы «данные сгнили», «распались на атомы», «иссохли». Её метафоры были бы метафорами тления и болезни, а не горения и дыма.

Она использовала чужой язык. Язык того, с кем она вступила в сговор. Или язык, который она считала более убедительным в данной ситуации – язык тотального, быстрого уничтожения, а не тихого, методичного разложения.

И последний штрих, который всё расставил по местам. Мавт вспомнила холодную логику Апокалипсиса, ту самую, что была прописана в Книге и что она озвучила им на первой встрече. Она – финал. Её приход знаменует не только конец для смертных, но и завершение работы остальных Всадников.

И тут её осенило. Мамона – не просто хотел остановить Апокалипсис. Он предлагал альтернативу.

Он, архидемон Вечного Роста, мог предложить Чуме то, чего та, быть может, даже боялась осознать. Он мог открыть ей «занавес» – неумолимую истину о том, что в финальном акте, когда её работа будет завершена, Смерть обратится не только к миру людей. Порядок должен быть полным. Хаос Войны, пустота Голода и её собственное, изощрённое разложение – всё это тоже должно быть приведено к тишине. Она тоже была статьёй расхода в божественном бюджете, подлежащей списанию.