Книга Всадник Апокалипсиса: Прелюдия для смертных, страница 71 – Лиса Хейл

— Ты думаешь, ты понимаешь мою природу, – голос Мавт был единственной точкой отсчёта в этом небытии. – Ты думаешь, я лишь финальный аккорд. Ты видишь лишь Конец. Но ты не понимаешь, что такое Начало, из которого я вышла.

Мавт посмотрела на Чуму, и в её взгляде не было ни гнева, ни торжества. Лишь безличная констатация закона физики.

— Всё, что ты можешь… могу и я. Ты несешь разложение плоти. Я несу разложение самой реальности. Ты несешь тление материи. Я несу тление смысла, причины, самой возможности существования.

И тогда Чума почувствовала это. Её собственная сила, её сущность – холодное, неумолимое разложение – внезапно развернулась против неё. Но это было не её разложение. Это было нечто иное, исходящее из самой пустоты, что была Мавт. Её белоснежное платье, символ стерильной чистоты, не покрылось плесенью. Оно… перестало быть. Исчезло, как стираемая запись. Её фарфоровая кожа не старилась и не покрывалась язвами. Она теряла форму, расплываясь, возвращаясь в изначальное ничто, словно её саму стирали ластиком из книги бытия. Она не гнила. Она аннигилировала.

На её лице застыла гримаса абсолютного, немого удивления. В её сиреневых глазах не было страха перед болью – она была не способна на такую примитивную эмоцию. В них было лишь чистое, безмолвное непонимание. Крах всей её системы мировосприятия. Как? Как сила, противоположная ей, может воспроизвести её собственную суть? Как тишина может имитировать тление? Это было невозможно. Это нарушало все законы мироздания, которые она знала.

Она не успела найти ответ. Её форма, её сознание, её ядовитая, прекрасная сущность растворились в абсолютном небытии измерения Мавт. Не оставив пепла, не оставив памяти. Просто перестав быть.

Мавт осталась одна в своей вечной тишине. Первый Всадник пал. И это был лишь пролог.

Артём стоял у окна в своей новой, крошечной студии, куда переехал после больницы. Врачи разводили руками – его выздоровление называли чудом. Ни шрамов, ни последствий. Только смутная, тревожная пустота внутри, будто кто-то вынул из него душу, а на её место установил тикающий механизм, чье назначение он не понимал. Он смотрел на ночной город, на огни реклам и окон, и они казались ему бутафорскими, ненастоящими, словно нарисованными на чёрном бархате бесконечного склепа.

Внезапно воздух в комнате застыл. Звуки города – гул машин, отдалённые голоса – исчезли, срезанные одним махом. Было тихо так, как не бывает тихо даже в глухую ночь. Эта тишина была физической, давящей. Он обернулся, и сердце его не заколотилось – оно, казалось, просто остановилось на мгновение.

В центре комнаты, не приходя через дверь, стояла Она.

Это не была Лира. Это не было даже то существо, что явилось ему в бреду на краю смерти. Тогда он видел ангела. Теперь же перед ним был анти-ангел. Сущность, для которой слова «жизнь» и «смерть» были лишь временными состояниями материи, не имеющими значения. Её фигура, облачённая в подобие человеческой формы, была дырой в реальности, оконным проёмом, выходящим в абсолютную пустоту между галактиками. От неё веяло не холодом – отсутствием температуры. Не тишиной – отсутствием звука как концепции.

— Ты, – выдохнул он, и это был не голос, а хриплый выброс остатков воздуха из парализованных лёгких. Страха не было. Было лишь всепоглощающее, смиренное осознание: вот оно. Конец всех вопросов. Явление, перед лицом которого любая молитва или проклятье одинаково бессмысленны.