Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 140 – Ник Савельев

Бертран отвёл коня в стойло. Конюх насыпал овса. Бертран снял седло, повесил на козлы. Потрепал коня по шее — тот фыркнул, ткнулся мордой в ладонь. Потом он поднялся в свою комнатку. В коридоре горела одна свеча в железном фонаре. Бертран вошёл, закрыл дверь. Он достал грамоту из-за пазухи, положил на стол. Свеча стояла на том же месте, где он её оставил. Он зажёг её от огня в коридоре. Сел на койку. Пергамент лежал на столе. Бертран не разворачивал его. Просто смотрел на красную печать, на оттиснутого льва.

Потом он встал, подошёл к окну. Внизу на плацу было темно. Фонарь у ворот качался на ветру, выхватывая из темноты кусок брусчатки. Часовой стоял неподвижно, опершись на пику. Где-то вдалеке залаяла собака. И снова стало тихо.

Бертран отошёл от окна. Пистолеты лежали на столе, рядом с грамотой. Он взял один, проверил кремень. Положил на место. Потом снял сапоги, поставил у двери. Лёг на койку, не раздеваясь. Грамота осталась на столе, придавленная пистолетом, чтобы не сдуло ветром из щели. За стеной кто-то кашлянул, прошёл по коридору. Шаги затихли. Бертран закрыл глаза. Он лежал так долго. Фонарь за окном покачивался, отбрасывая тени. Часовой сменился — шаги, тихий, вполголоса, разговор. Потом всё стихло.

* * *

Он постучал. Три раза, как всегда. За дверью послышались шаги. Быстрые, но осторожные — лестница в доме была крутая, ступени узкие, он помнил каждую. И помнил, как она спускается — левой рукой скользит по перилам, правой придерживает юбку. Ступени отзывались скриптом — одна, вторая, третья, пятая. Он стоял и слушал этот звук. В Льеже он постоянно вспоминал его. Не её лицо, не голос. Этот звук. Скрип ступеней.

Щёлкнул засов. Дверь распахнулась. Она стояла на пороге. Передник в муке, волосы растрёпаны, на щеке белое пятно. Грудь тяжело поднималась. Увидела его — и замерла.

— Бертран, — сказала она.

Он не успел ответить. Она шагнула к нему, обняла, вцепилась в камзол, уткнулась лицом в плечо. Он обнял её. Он стоял, чувствовал, как её пальцы сжимаются на его спине, и думал о том, что вернулся домой. Она отстранилась, взяла его за подбородок, повернула к свету. Провела ладонью по щеке, по щетине. Всмотрелась в глаза.

— Как ты зарос, — сказала она.

— Некогда было бриться.

Она улыбнулась той улыбкой, от которой у него всегда ёкало внутри. Она смотрела на него, и он видел, как она ищет то, что было в нём раньше, и не находит.

— Проходи, — сказала она.

В прихожей было сумеречно. Он повесил шляпу на крючок, снял камзол. Она закрыла дверь, задвинула засов.

В гостиной он остановился возле стола. На нём лежала раскрытая книга, рядом чашка с недопитым кофе. На подоконнике — банка с сушёной лавандой. Всё как прежде. Он подошёл к окну. Канал блестел, баржа тянулась к мосту, кричали чайки. Он смотрел на воду, и она казалась ему чужой. Слишком светлой. Слишком спокойной.

Он обернулся. Она стояла в дверях кухни и смотрела на него.

— Ты голодный? — спросила она.

— Да.

Она налила суп, поставила передо ним. Села напротив.

Бертран взял ложку. Она сидела, смотрела. Он ел, чувствовал её взгляд, и ему хотелось сказать ей что-то, объяснить, почему он такой. Но слов не было. Он поднял глаза, она отвела взгляд, посмотрела в окно. Он смотрел на её профиль, на руки, сложенные на столе. Доел, отодвинул тарелку. Она убрала посуду, поставила чайник. Вернулась, села рядом. Они сидели молча. Он смотрел на свои руки. Грязные ногти, потрескавшаяся кожа, шрам у большого пальца. Руки чужого человека. Она взяла его руку, положила себе на колено. Не говорила ничего. Чайник закипел. Она не двинулась. Потом встала, заварила кофе, принесла две кружки.