Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 142 – Ник Савельев

Он шёл по коридору второго этажа. На стенах висели картины — Рембрандт ван Рейн, Франс Халс и все четыре Брейгеля, всё что он смог найти на аукционах. Он не смотрел на них никогда. В конце коридора, в простенке между двух дверей, висело зеркало. Венецианское, в тяжёлой раме, с чуть мутноватым стеклом.

Бертран остановился перед зеркалом. Из стекла глядел человек в тёмно-синем камзоле, с аккуратно подстриженной бородкой, с чистым белым воротником, заколотым серебряной булавкой. Глаза — серые, спокойные, с морщинками в уголках. Он долго смотрел на своё отражение. Потом спросил тихо — одними губами, почти без звука:

— Кто ты теперь?

Зеркало молчало. В комнате было тихо. Только часы внизу отбивали секунды. Где-то за стеной хлопнула дверь, горничная вышла на кухню. Потом снова стало тихо.

Бертран отвернулся от зеркала. Он пошёл к лестнице. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре, возвращались от стен и гасли где-то под потолком. На лестнице он остановился. На стене, на площадке между первым и вторым этажом, висела карта — старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Фландрия, Брабант, Льеж. Дороги, реки, крепости. Красные линии, проведённые чьей-то рукой. Бертран смотрел на карту. Он не помнил, зачем купил её. Не помнил, когда повесил. Только знал, что смотрит на неё каждый раз, когда идёт спать, и каждый раз не может отвести взгляд.

Он пошёл вниз. В гостиной жена раскладывала на столе вышивку — белую ткань, голубые нитки, рисунок, который она вышивала уже три месяца. Она подняла голову, посмотрела на него.

— Ты сегодня рано.

— Сделал все дела.

Бертран прошёл в кабинет. Сел в кресло у камина. Камин был холодным — лето. Он сидел, смотрел на пустую решётку, на серый пепел на дне. На стене, над камином, висел портрет — его, Бертрана, писанный маслом два года назад. Аккуратная бородка, дорогой камзол, спокойные глаза. Он сидел так долго. Солнце за окном опускалось, тени вытягивались, ложились на пол чёрными полосами. Где-то на канале закричала чайка. Потом другая. Потом стихло.

* * *

Осенью на Херенграхт было тихо. Канал лежал тёмный, неподвижный, в воде отражались узкие дома с треугольными фронтонами, и отражения казались более реальными, чем сами дома. Деревья вдоль набережной уже облетели, голые ветви скребли низкое небо. Ветер тянул с запада, с моря — сырой, холодный, но без дождя.

Бертран шёл пешком. Три квартала до банка, потом ещё два до таверны, где обедал с человеком из Ост-Индской компании. Дела. Деньги. Контракты. Ничего особенного. Он не спешил.

На углу, у моста, он заметил фигуру в тёмно-синем плаще. Человек стоял, опершись на парапет, смотрел на воду. Воротник поднят, шляпа надвинута на глаза. Обычный прохожий — таких десятки на набережной. Бертран почти прошёл мимо. Но что-то заставило его замедлить шаг.

Человек повернулся. Это был Соломон де Мескита. Он улыбнулся — одними уголками губ, как всегда. Глаза у него были такими же, как запомнил Бертран — тёмные, живые, с небольшим прищуром. На висках ранняя седина. Прошло уже много лет. Он выглядел старше, но не старым. Он выглядел довольным.

— Местер де Монферра, — сказал он. Голос у него был низкий, с тем же мягким акцентом, где «г» превращается в выдох. — Какая встреча. Я как раз думал о вас.

Бертран остановился. Внутри у него всё сжалось. Он вычеркнул этого человека из памяти, и человек, судя по тому, что не появился в его жизни ни разу, не возражал. Был ли Бертран виноват перед ним в чём-то? Он этого не знал и не хотел думать об этом.