Книга Развод. Мне теперь можно всё, страница 66 – Софа Ясенева

— Дима очень справедливый и добрый, — отвечает она без малейшего колебания. — Поэтому я боюсь, что он всё равно не бросит вас.

Она произносит это как факт. Ни жалости, ни сомнения.

— Это уже не вам решать, — выдавливаю из себя. — Что вам от меня-то надо?

— Прекратите с ним общение, — её голос становится чуть мягче, но от этого только противнее. — Это в ваших силах. Если он поймёт, что вы больше не хотите его видеть, то рано или поздно оставит попытки…

Я прикусываю губу, чтобы не сказать что-то резкое. Ну что за мерзкая женщина. Ни намёка на раскаяние, ни капли уважения. Только холодное превосходство. Чувствую к ней отвращение на каком-то глубоком уровне — животное, инстинктивное.

То, с каким спокойствием она произносит эти фразы, заставляет задуматься, с чего она вообще решила, что способна внушить мне нужные ей мысли. Откуда у неё это ощущение, что она стоит на уровень выше? Может, от уверенности, что теперь носит под сердцем ребёнка от моего мужа?

— Он уже сделал вам предложение?

— Нет, но у нас есть это в планах, — отвечает она и улыбается. Улыбка эта ядовитая, с оттенком торжества.

«У нас»? Судя по тому, что я видела совсем недавно, скорее у неё. Он бы хоть раз сказал мне, что любит её, что собирается на ней жениться. Нет. Только молчание, только попытки объяснить то, что объяснению не подлежит.

Хоть и чувствуется фальшь во всём, что она говорит, но тело реагирует, накатывает слабость. Я хватаюсь за край стола, чтобы не показать, насколько меня задели её слова. Не собиралась прощать Толмацкого. Но и отдавать его добровольно кому бы то ни было — увольте.

— Лида, вы побледнели, — её голос становится заботливым, и от этого меня выворачивает изнутри. — С вами всё хорошо?

— Да, всё в порядке, — произношу сквозь сжатые зубы. — Простите, Ольга. Я поняла ваш посыл. Я пойду, у меня ещё много дел.

Она откидывается в кресле, переплетает пальцы и смотрит на меня, как директор школы на ученицу, которую только что пристыдили за списывание.

— Я надеюсь, мы друг друга поняли? — уточняет, чуть приподняв бровь.

— Конечно, — выдыхаю.

— Лида, — произносит она тише, с легкой интонацией угрозы, — я в курсе вашей ситуации с проверкой. Если вы прислушаетесь ко мне, обещаю свернуть всё.

— А если нет? — спрашиваю тихо, хотя уже знаю ответ.

— Тогда ничем не смогу вам помочь.

Я выхожу из кабинета на негнущихся ногах. Я же правильно всё услышала? Она мне только что угрожала.

На лестнице слышу знакомый голос:

— Ну что, подруга, что эта грымза тебе наговорила? Судя по твоему виду, ничего хорошего?

— Галь… — слова будто застревают в горле. — Она, похоже, беременна от Димы.

Смотрю куда-то вдаль, не видя перед собой ничего. Всё размыто. Галя сжимает мои плечи.

— Вот скот! — выдыхает. — Давай поедем к тебе. Я сделаю тебе лёгкий бульончик, чтобы ты хоть поела. Составлю компанию. Не вешай нос, моя хорошая. Толмацкий ещё локти кусать будет!

А мне совсем не нужно, чтобы он кусал локти. Я хочу, чтобы всего этого просто не было. Чтобы я проснулась и поняла, что всё это сон. Что нет ни измены, ни этой женщины, ни этой боли.

Когда оказываемся дома, я ложусь, свернувшись клубочком. Галя уходит на кухню, тихо гремит кастрюлями, стараясь не шуметь. А я в каком-то оцепенении. Даже не смахиваю слёзы, которые пропитывают подушку. Они текут сами по себе.