Книга Развод. В плюсе останусь я, страница 84 – Софа Ясенева

Жизнь идёт. А моя — нет.

Я пытаюсь вдохнуть, но воздуха не хватает. Слышу только свой собственный пульс, тяжёлый, медленный.

Места себе не нахожу. Какая-то вязкая тревога вползла под рёбра и там поселилась, мешая дышать полной грудью. Сидеть — не могу. Лежать — не могу. Даже чай поставить страшно: кажется, что именно в эту секунду Вадим наконец вышлет сообщение, а я его пропущу.

Мы с ним в последнее время существуем почти формально. Вежливые короткие фразы. Разговоры, которые касаются только Миши, будто ребёнок стал буфером, глушащим всё болезненное между нами. И вроде бы так правильно: мы же в разводе. Никто никого не пилит, не делит шкафы и территорию. Всё тихо.

Только вот когда он перестаёт отвечать на мои звонки… Я начинаю накручивать себя так, будто во мне встроен моторчик паранойи.

Кажется, что именно сейчас, когда Миша в любом случае со мной, Вадим свободен как никогда. Может жить, как хочет. Мог бы уйти на свидание, мог бы уехать к кому-то, мог бы… да всё что угодно. И я не имею права ни спрашивать, ни контролировать.

Но ночь уже давно на дворе. А его всё нет.

Я звоню последний раз, и в ответ короткие гудки, затем тишина. Абонент недоступен.

Миша тоже чувствует моё состояние. Липнет ко мне, куксится, завывает при малейшей попытке переложить. Хожу по квартире кругами, прижимая его к себе, покачивая, шепча всё подряд, только бы не кричал.

Самой тяжело. Организм ещё восстанавливается, и каждый лишний шаг отдаётся в животе тянущей болью. Честно говоря, сейчас я бы не отказалась от помощи Вадима, просто чтобы пару минут подержал сына.

Кое-как удаётся уложить Мишу. Позже, чем обычно, на целый час. Я сама падаю в кровать без сил. И проваливаюсь в сон так резко, как будто выключили свет.

Но под утро меня дёргает какой-то звук. Громкий, нервный, будто кто-то задел мебель. Я замираю, прислушиваюсь. Миша спит. Хорошо.

Выхожу в коридор и… застываю.

Вадим стоит, держась рукой за стену. Вид у него, будто он прошёл через шторм и пару жизненных катастроф подряд. Глаза красные, движения неточные. От него несёт перегаром так, что дышать невозможно рядом.

— Ты зачем явился в таком виде? — шиплю тихо, но зло, чтобы сон Миши не потревожить. — Перегаром дышать на ребёнка? Может, переночуешь на своей съёмной?

Он морщится, не спорит, не огрызается, что для него вообще не характерно.

— Не выгоняй, — просит шёпотом.

И смотрит… как побитая собака, которой больше некуда идти.

Что-то болезненно дёргается внутри у меня. Такого Вадима я видела, наверное, раза два за всё время.

— Хотя бы душ прими. И зубы почисти, — устало вздыхаю. — Где ты был?

— У мамы. Как и говорил.

— Это ты у неё? — киваю на его помятый вид.

Он выдыхает так, будто этим выдохом с него стягивают кожу.

— Рин… мама умерла.

Просто зависаю, как неисправный робот. Слова доходят до меня дольше, чем обычно, медленно просачиваясь под кожу. И в ту же секунду становится очевидно: он напился не просто так.

Не от обрушившейся на него свободы. Не от каких-то своих личных дел.

Это горе. Настоящее. Обжигающее.

И вся злость во мне растворяется без следа.

Он пытается сползти по стене вниз, оседая, будто из него вынули позвоночник, но я успеваю поднырнуть под руку и удерживаю. Он тяжёлый, горячий, в нём запах спирта смешан с чем-то горьким. Собираю остатки сил, тех самых, которые, казалось, уже давно закончились, и тащу его в ванную.