Книга Не на ту напали, страница 3 – Людмила Вовченко

— Волк? Ты? Ты в прошлый раз отвертку искал сорок минут и спросил у меня, где у нас молоток, пока держал его в руке.

Он обиделся. Мужчины, которых ловят на глупости, почему-то очень любят обижаться.

Развод был тихий, без скандалов, но с мерзким осадком. С тех пор Ника научилась особенно хорошо различать мужское высокомерие. Обычно за ним пряталась не сила, а трусость в пиджаке.

К полудню она выбежала на улицу, глотнула слишком горячий американо и наконец позволила себе сесть на край низкой клумбы рядом с офисным центром. Влажный ветер тронул волосы. В бумажном стакане плескалась горькая чёрная жидкость, пахнущая палёным зерном. Пальцы ныли от перчаток и горячей воды. Под ногтями, несмотря ни на какие щётки, всё равно иногда въедалась работа — не грязь, а память о ней.

Телефон снова завибрировал.

«Мама».

Ника сразу ответила.

— Ну? — сказала она вместо приветствия.

На том конце тихо хмыкнули.

— Узнаю свою дочь. Ты даже слово “здравствуй” произносишь, как прокурор обвинение.

— Мам, я с шести утра на ногах. Если я сейчас начну здравствовать широко и душевно, я расплачусь.

Мать засмеялась низко, тепло. Ника улыбнулась и сразу стала мягче. У них были странные отношения — без нежностей через слово, зато крепкие, как старый ремень. Мать работала в библиотеке, любила хорошие детективы, ненавидела беспорядок не меньше дочери и считала, что женщина должна уметь сама сменить смеситель, если жизнь прижмёт.

— Ты ела? — спросила мать.

— Я пила кофе.

— Это не еда.

— Это основа мироздания.

— Ника.

— Мам.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Если бы кофе давали в роддоме, женщины были бы добрее.

Мать цокнула языком.

— Заедешь вечером?

Ника посмотрела в календарь, потом на серое небо.

— Поздно. У меня ещё срочный заказ. Но я привезу тебе землю для гераней завтра. Я не забыла.

— Ты ничего не забываешь. В этом твоя беда.

— Это не беда. Это моя суперсила.

— Суперсила — иногда отдыхать.

Ника молча улыбнулась в стакан.

Мать помолчала и тихо добавила:

— Ник, ты хоть иногда живёшь для себя?

Вопрос ударил неприятно. Не потому, что был обиден, а потому, что был точен. Ника посмотрела на свои руки, на кромку клумбы, на снующих мимо людей в пальто и пуховиках. Жила ли она для себя? Она работала. Платила. Содержала фирму. Возила матери лекарства. Возилась со своими цветами. Иногда поздно вечером сидела у окна с клубком мягкой пряжи цвета сливок и вязала, потому что это успокаивало руки лучше валерьянки. Делала броши из старой фурнитуры и стеклянных бусин. Подрезала розмарин на балконе. Иногда покупала себе хорошие духи, потому что человек, который весь день работает с запахами чужой жизни, имеет право на свою.

Но жила ли?

— Я подумаю об этом завтра, — сказала Ника.

— Это опасная фраза.

— Знаю.

Второй объект был в богатом районе. Дом после юбилея встретил их ароматом духов, остывшей жареной рыбы, дорогого табака, тюльпанов в высоких вазах и сладкого, липкого шампанского, которое подсохло на паркете пятнами. В столовой стояли грязные тарелки с розовыми следами соуса, смятые салфетки и недопитые бокалы. На белой скатерти отпечаталась чья-то ладонь в креме. На лестнице валялась чужая женская туфля.

Хозяйка, худощавая блондинка с нервным лицом, ходила следом за Никой, сжимая пальцами жемчужную цепочку.