Книга Не на ту напали, страница 4 – Людмила Вовченко

— Вы только осторожно с серебром, ладно? И с ковром. Это ручная работа. И вот эту вазу — она от свекрови, я бы её с удовольствием разбила, но, к сожалению, нельзя.

Ника подняла на неё глаза.

— С вазой или со свекровью?

Блондинка на секунду замерла, потом прыснула так неожиданно, что даже прикрыла рот рукой.

— Вы ужасный человек.

— Нет, — спокойно сказала Ника. — Я просто долго работаю с домами. У каждого второго дома внутри есть шкаф, где лежит не только пыль, но и чья-нибудь родственница.

Хозяйка смеялась уже в голос. Смех у неё был усталый, почти благодарный.

— Вы даже не представляете.

— Представляю, — сказала Ника и отвернулась к столу. — Мне за это и платят.

К вечеру спина ныла так, будто вдоль позвоночника кто-то протянул тонкую проволоку и время от времени дёргал за концы. Но день ещё не закончился. Срочный заказ пришёл в четыре часа: старый дом в историческом районе, клиентка в панике, нужно разобрать и почистить несколько помещений перед приездом оценщика. Хозяйка говорила быстро, сбивчиво, с интонацией человека, который привык, что деньги должны решить всё немедленно.

Ника поехала сама.

Дом оказался старым двухэтажным особняком на тихой улице. Кирпич потемнел от времени, крыльцо отсырело, кованая ограда облупилась. За калиткой пахло мокрой землёй, сырой древесиной и прошлогодними листьями. Внутри — старой мебелью, запертым воздухом, пылью, книгами, нафталином, воском и сухими травами, от которых в груди сразу защекотало воспоминанием о чём-то деревенском, детском, настоящем.

Её встретила пожилая женщина в дорогом пальто и с таким выражением лица, будто она всю жизнь терпела идиотов и теперь с трудом различала их по сортам.

— Вы хозяйка фирмы? — спросила она, окидывая Нику взглядом.

— К сожалению, да.

Женщина моргнула.

— Простите?

— Это шутка. Чем могу помочь?

Оказалось, умер дальний родственник. Дом собирались продавать, но перед визитом оценщика надо было привести в порядок кабинет, спальню и маленькую комнату наверху. Родственник был из тех людей, кто не выбрасывает ничего: старые газеты, коробки, куски ткани, сушёные букеты, пуговицы, письма, треснувшие рамки, баночки, верёвочки, пустые флаконы. Ника сразу поняла: здесь не просто уборка. Здесь чей-то характер въелся в вещи.

Она сняла пальто, закатала рукава и поднялась наверх. Доски лестницы тихо скрипнули. Свет из окна падал на ковёр, вытертый до нитей. В спальне стоял узкий шкаф, комод, стул с брошенным на спинку пледом и кровать под тяжёлым стёганым покрывалом. В углу — корзина с клубками шерсти, выцветшей, мягкой. На подоконнике — сухая земля в глиняных горшках. Когда-то там что-то росло. Ника машинально провела пальцем по краю одного горшка, и на коже осталась полоска тёмной пыли.

— Плюшкин, — пробормотала она себе под нос. — Но аккуратный.

Она любила такие дома. Не богатые, не модные, а упрямые. В них всё держалось не на вкусе дизайнера, а на чьих-то руках, привычках и молчаливом упорстве. Она открывала комод, перебирала ткани, складывала по категориям, вынимала старые саше, пахнущие лавандой и чем-то ещё — может быть, розмарином, может, шалфеем. Пальцы двигались быстро, точно. В этом была особая, почти телесная радость: расчищать чужую запущенность и видеть, как из-под грязи проступает порядок.