Книга Врач. Жизнь можно подарить по-разному, страница 33 – Аня Вьёри

— Прости, – морщится она, – я не хотела тебе говорить.

Это я ей рассказала о том сообщении в соцсетях. Косте я в тот день звонить не стала, но он набрал меня сам. Впервые за все время, что мы в больнице. Интересовался ходом лечения, говорил какие-то ободряющие слова, спросил, не нужно ли нам чего… Словно что-то почувствовал.

А я слушала его и думала: сколько же я прожила во лжи! Все эти три года я была уверена, что он совершил благороднейший поступок, а я даже не могу отблагодарить его как следует. Корила себя за то, что не могу его любить, что не могу терпеть его прикосновения, мучаю его.

А он не сильно-то и мучился. Оказывается, эта девица у него не первая. Более того, не единственная.

— Он перебрал в городе, кажется, всех мелких блондинок, – фыркает Света, видя, что я не расстраиваюсь. – Как еще у него на работе ничего не всплыло! Не иначе, его матушка всем рты затыкает.

Ком тошноты подкатывает к горлу. Но не от ревности или обиды. От осознания того, в каком дерьме я жила все это время. Я и мой ребенок. Ведь Костя Мишу просто игнорировал. А иногда и злился на меня, видя, что я проявляю свою любовь к сыну. Однажды, выпив, не удержался и ляпнул: «Все никак не можешь забыть своего Захарского!» И я потом долго оправдывалась, что любая мать любит любое свое дитя. И Марк тут ни при чем. От кого бы ни родила, все равно бы любила. Костя не поверил.

— И что ты теперь будешь делать? – с грустью и надеждой в глазах спрашивает меня подруга.

— Лечить сына, – невозмутимо пожимаю плечами я. – Сейчас для меня важно только это.

На самом деле я твердо решила уйти от Кости, но это надо обдумать самой. Без эмоциональных подруг под боком.

— Свет, а знаешь, как зовут Мишиного лечащего врача? – спрашиваю я ее тихо.

— Как? – тон у подруги скучающий.

Ей явно интереснее обсуждать Костиных любовниц.

— Захарский Марк Александрович…

— Да ладно! – вопит она на все фойе и вскакивает. – Скажи мне, что это совпадение! Что это не он!

— Это он, Свет, – еле слышно отзываюсь я. – И он тут лучший хирург отделения. Надежда всех отчаявшихся матерей.

— Катя, это судьба, – моя подруга не кричит.

Просто эмоционально говорит. Но нас слышит, кажется, весь первый этаж.

— Кать, ты должна ему сказать!

— Свет, – пристыженно оглядываюсь, беру ее за руку, тяну вниз, почти принуждаю снова сесть. – Свет, они не оперируют своих, – произношу почти шепотом.

— В смысле?

— Есть такой негласный закон, – объясняю я ей сбивчиво. – Хирург не оперирует родных… – смотрю в глаза подруге. – А он лучший, понимаешь?

В глазах подруги немой ужас и осуждение.

— Кать…

— Я потом скажу! Я обязательно скажу, – убеждаю ее страстным шепотом. – Вот сейчас вторая химия, потом операция – и я скажу!

Света хмурится, но не спорит. Смотрит на меня проникновенно, взглядом говорит втрое больше, чем словами…

— Света, – умоляю ее я, – ну пойми ты… С Мишкиным диагнозом выживают двое из десяти, – у меня по щекам катятся слезы. – А Марк лучший!!! Он единственный наш шанс!

— Я понимаю, Катюш, – она порывисто притягивает меня к себе и снова обнимает, давая плакать на своей груди.

И я плачу. Кажется, впервые даю выйти всей той боли, которая еще неделю назад была заморожена ужасом и страхом. Всхлипываю, вздрагиваю…

— Какие прогнозы-то? – тихо спрашивает моя самая близкая подруга.