Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 58 – Аелла Мэл

Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Но даже в капитуляции можно выбрать, как держать штык.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. На простое серебряное колечко на пальце — скромный подарок матери на совершеннолетие. Я сняла его, сжала в ладони. Металл был тёплым от тепла моего тела — последняя частичка прежней, нормальной жизни.

Слёзы внезапно высохли. Внутри воцарилась ледяная, гулкая пустота, как в заброшенном соборе. Решение пришло не как озарение, а как приговор, который я, будучи и подсудимой, и судьёй, вынесла сама себе.

Я подошла к маленькому, потрескавшемуся зеркалу, приклеенному на дверцу старого шкафа. В нём отразилось призрачное лицо — бледное, с огромными, потухшими глазами и синевой под ними. Я потянулась за сумочкой, нашла влажные салфетки и начала механически приводить себя в порядок. Руки, к моему удивлению, не дрожали. Я сгладила складки на платье, поправила выбившиеся пряди волос.

Я посмотрела на своё отражение. В глазах больше не было ни паники, ни страха. Только пустота и странное, нечеловеческое спокойствие загнанного зверя, который перестал метаться и замер перед прыжком.

Глубоко вдохнула запах пыли и отчаяния, выдохнула. Воздух больше не обжигал лёгкие — он просто не чувствовался.

Тик-так. Время ушло. Пора было выходить.

* * *

Зал ресторана гремел музыкой и смехом, когда я шла по тихому, полуосвещённому коридору. Каждый шаг отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком, будто я шагала по собственному грому. Я не смотрела по сторонам, не видела нарядных гостей. Моя цель была одна — двор и каменный фонтан.

Он стоял там, спиной ко мне, неподвижно глядя на переливающиеся струи воды. Плечи были неестественно напряжены, одна рука засунута в карман брюк. Он услышал мои шаги по гравию и обернулся. На его лице не было ни торжества, ни ожидания — только предельная, хищная сосредоточенность.

Я остановилась перед ним, вынужденно подняла подбородок. Наши взгляды встретились, и в его я прочла ту же ледяную решимость, что поселилась во мне.

— Ну? — спросил он. Один слог, на котором держалась теперь вся наша общая судьба.

— Где мулла? — мой собственный голос показался мне чужим, ровным и безжизненным, как голос из плохого аудиосообщения.

Что-то мелькнуло в глубине его глаз — не радость, а скорее… холодное удовлетворение от правильно рассчитанного хода, как у шахматиста, поставившего мат.

— Он ждёт в отдельном кабинете. Рядом со свидетельницей и администратором.

Я коротко кивнула.

— Веди.

Он развернулся и пошёл, не оборачиваясь и не проверяя, следую ли я. Он знал. Мы шли по ещё одному, более узкому и безлюдному коридору. Звуки свадьбы — музыка, смех, звон бокалов — становились всё тише, приглушённее, пока не превратились в далёкий, нереальный гул, будто доносящийся с другой планеты.

Он открыл дверь в небольшой, строгий, деловой кабинет. За столом сидел пожилой мулла с седой, аккуратной бородой и спокойным, проницательным лицом. Рядом — женщина-администратор с папкой и ещё одна, нейтрально выглядящая женщина, вероятно, свидетель.

— Вот и невеста, — произнёс Марат, и его голос прозвучал сухо и официально, как на деловой встрече.

Мулла взглянул на меня внимательно, оценивающе. Я почувствовала, как под этим взглядом — мудрым и ничего не ведающим — хочется сгореть, испариться, провалиться сквозь землю. Но я лишь молча подошла и села на указанный стул, сложив ледяные руки на коленях.