Книга Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю?, страница 71 – Аелла Мэл

— Ты думаешь о ней? Или о своём удобстве? О желании всё контролировать?

— Думаю о том, — он отрезал резко, — чтобы у неё было всё. И чтобы ты не выматывалась на работе, пытаясь обеспечить её одной. У меня есть возможности дать вам обеим то, о чём ты, возможно, даже не мечтала. А ты упрямишься из принципа. Из-за ненависти ко мне.

— Это не просто ненависть! — вскрикнула я, вскакивая. — Это… Это всё, что ты отнял! Ты не купишь это никакими деньгами!

— Я и не пытаюсь купить! — его голос приглушённо прозвучал в тишине. — Я пытаюсь построить! Пусть с самого дерьмового, проклятого фундамента, который заложил я сам! Но построить! Что тебе нужно? Чего ты хочешь? Скажи! Кроме моего исчезновения, потому что этого не будет.

Я смотрела на него, и слова застревали в горле. Чего я хотела? Старой жизни? Её уже не было. Свободы? Он её уничтожил. Счастья для дочери? Он, как чертовски убедительный дьявол, предлагал именно это — безопасность, достаток, отца. Но ценой была я. Вся я.

— Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое, — прошептала я, но даже в моих ушах это прозвучало слабо и безнадёжно.

— Не выйдет, — так же тихо ответил он. — Есть только два пути: или мы будем бороться друг с другом, тратя силы и калеча Амиру между двумя фронтами. Или мы найдем какой-то компромисс. Хотя бы ради неё.

Он подошёл ближе, но не пытался прикоснуться.

— Я уезжаю на три дня. Подумай. Не обо мне. О ней. Что для неё лучше — война между родителями или… видимость семьи, в которой у неё будет всё. Я не требую ответа сейчас. Подумай.

Он повернулся и ушел. Я услышала, как щёлкнула входная дверь от соседнего дома.

Я медленно опустилась обратно. Тишина, обычно такая уютная, теперь давила. Он оставил мне время. Но это не было милостью. Это была очередная ловушка, замаскированная под выбор. Потому что какой бы ответ я ни нашла в глубине своей израненной души, он, я знала, уже принял своё решение. И три дня — лишь отсрочка перед неизбежным.

И эти три дня, пока его не было, стали похожи на долгую, изматывающую осаду. Но осаждали меня не враги, а самые близкие люди, и их оружием были не угрозы, а забота, надежда и упрямая убеждённость, что они знают, что для меня лучше.

Мама начала первая, ещё за завтраком в первый же день.

— Дочка, — сказала она, ставя передо мной тарелку с оладьями, от которых веяло таким уютом детства, — мы с отцом поговорили. Этот Марат… Он серьёзный человек. С положением. И видно же, как он к тебе относится. И в Амире души в ней не чает. Ты посмотри, как она к нему тянется.

— Мам, ты не всё понимаешь, — попыталась я уклониться, голос мой прозвучал слабо и безнадежно. Но мама села рядом и взяла мою руку в свои теплые, немного шершавые ладони.

— Что понимать-то? Мужчина хочет семью. Хочет взять на себя ответственность за тебя и за ребёнка. В наше время таких днём с огнём не сыщешь! Ты подумай о будущем Амиры. С отцом, с хорошей фамилией, в достатке…

— Мне не нужен его достаток! — вырвалось у меня, но прозвучало это глупо и беспомощно, детским капризом.

— Амире нужен! — тихо, но твёрдо парировала мама, и в ее глазах вспыхнул тот самый материнский огонь, перед которым я всегда отступала. — Ты думала, каково ей будет расти без отца? Когда начнутся вопросы в школе? А если ты встретишь другого… Кто примет девочку, как свою? А Марат — он уже принял. Он словно её родной отец, я вижу, как он на неё смотрит. Это судьба, дочка. Не отталкивай её.