Книга Последняя царица. Начало, страница 10 – Ива Лебедева

А боролся Славка за одеяло с девчонкой лет четырнадцати или чуть старше. Двумя конечностями, из положения лежа, потому победил. Показалось или нет, в руках у девчонки остался клок мехового одеяла, а остатки накрыли Славку.

Девчонка взглянула даже не гневно, а жалостливо.

— Ну ты и дурак, Кузька.

И вышла.

За несколько секунд одеяльной борьбы Вячеслав Николаевич изрядно продрог. Поэтому снова укрылся шубейкой. А сам пытался понять: что с ним происходит, почему он Кузя и где оказался?

Но тут случилось такое, что Славка окончательно осознал: это не реанимация. А скорее всего, место, где карают за все прежние поступки разом.

Боярышня:

Лихорадка отступила через три дня. Прасковья (Елена с трудом, но упорно привыкала к этому имени) окрепла настолько, что мамушка Арина разрешила ей встать с постели. Первые шаги по горнице давались тяжело — новое тело, хоть и молодое, было ослаблено.

— Ну вот, ягодка, и на ножки встала! — Арина крестилась и суетилась, поправляя на девочке теплую душегрею. — А что схуднула да побледнела, то не печалься. На блинках да на медках живо изнова красавицей станешь, статной да румяной! Лопухинские-то девки издревле красотой славны, вся Москва завидует!

— Спасибо, мамушка, — улыбнулась Прасковья, ловя себя на мысли, насколько здесь все проще. Выздоровел — живи. Никаких прогнозов, томографий, диет для бледных худышек. Красота здесь — это стать, дородность и румянец.

Пока лежала, она мысленно перебирала все, что знала о семье Лопухиных. Интересно, насколько скудные исторические сведения совпадают с этой реальностью? Семья только обустраивалась в Верхотурье после переезда.

Ее также удивлял быт. Никакой антисанитарии, как любили рисовать в «седой старине» современники Елены Федоровны.

Баню топили не каждый день, но мылись регулярно. Во время болезни Арина дважды в день обтирала ее полотенцем, смоченным в воде с «ароматной водкой», и меняла рубашку. Постель перестилали ежедневно.

Горницу по просьбе Прасковьи проветривали дважды в день, хотя и удивлялись: «Чудная ты, Параша! На сквозняк нарываешься!» Но уступали, укутав девочку в перину. Печь топили исправно — сухо и тепло. Зубы чистили тряпочкой с меловым порошком и мятой.

Полы мыли, еду готовили свежую: кашки, творог с медом, щи постные. Обилие питья — взвары, сухофруктовый компот, сбитень с имбирем и клюквой. То что надо от простуды. Заморских лекарей тут призывать не привыкли и вообще относились с большим недоверием, предпочитая народную медицину. Травы знали многие женщины, но были и особые «старухи».

Андрей («Абраша», — строго напоминала себе Прасковья) прибегал вечерами на пять минут, садился на край перины, и глаза у него тут же слипались. Детское тело не выдерживало взрослых нагрузок.

— Ну что? — спросила Прасковья в первый вечер.

— Замучили, ироды. — Абраша зевал во весь рот и клевал носом. — Но пока хоть тресни, больше отличий от нашего мира не вижу.

— Иди спать, горе горькое. — Прасковья мягко подтолкнула его. — Завтра поговорим. Или послезавтра. Спешки нет.

Через день, когда Прасковья окончательно окрепла, ее навестила мать, Устинья Богдановна. Одетая в темно-синий ферязь — тяжелую парчовую накидку с рукавами до полу, отороченную куницами, она казалась попаданке, непривычной к таким нарядам, сказочной героиней, пахла ладаном и воском — видно, только что от молитвы.