Онлайн книга «Последняя царица. Начало»
|
Вроде бы Слава научился с ним не сталкиваться, так что были они друг для друга безвредны. Потому-то особо неприятно было с разбега втыкаться в этот маразм. Даже в мелочах. Зашел Вячеслав Николаевич к нему в кабинет с обычной задачей завхоза — проверить батареи, не пора ли менять? Пригляделся — стол в исторических книгах. И все про царя Петра и его время. Открыл одну: «Правда и мифы». Маленькая главка: «За стоимость веревки». Не успел вчитаться, как за спиной послышались деликатные шаги. — Вячеслав Николаевич, читаете про петровский указ «Повесить вора, если украдет на столько, сколько стоит веревка»? Вообще-то, конечно, миф, но, знаете ли, может, и был смысл… И сказал это старый хрыч с такой интонацией, что Слава дернулся, захлопнул толстую книгу и слегка прищемил палец. Мгновенно перевел себя в боевое состояние. И выдал коронное обращение, с чуть-чуть презрительной интонацией: — Дорогой кузнечик-человечек, уважаемый Андрей Федорович, вы что, решили эмигрировать во времена Петра Первого? Сами знаете, какая там была медицина. И взглядом одарил, будто папаша ребенка, ползающего по полу с машинками. — Жаль, невозможно, — вздохнул древний зануда. — С гигиеной, диагностикой и терапией были проблемы. Зато некоторых вещей не терпели. Слава в тот раз, как всегда, решил оставить за собеседником последнее слово, а за собой — решающий поступок. «Кузнечик-человечек» у него со школы. В первом классе, когда дети представлялись, сказал: «Слава Кузяев», но с запинкой. Стали дразнить Кузей. А он если и обиделся, то незаметно. Зато обращался ко всем: «Ну что, кузнечик-человечек?» Кроме взрослых, конечно. Потом стал добавлять «дорогой». Тут важна интонация. Уже с пионерского возраста дразнить перестали. Но в словаре «кузнечик-человечек» остался. Сейчас бы сказали: личный коммуникационный бренд. Что же касается маленькой мести, то все сложилось — ну загляденье. Была у Федорыча подружка Леночка, такая же поганка-перестарка. У бедняжки обнаружилась глиобластома, Федорыч договорился, чтобы в случае обострения ее привезли в свою больницу, причем сразу в палату, без приемных промедлений. Ну а Слава передоговорился. И когда ее доставили, старушенция задержалась в приемном покое, по принципу «молодым везде у нас дорога». Других поступивших осмотрим в приоритетном порядке, а старушка подождет. Подождали как следует. Так, чтобы в реанимацию катить уже не было смысла. А также нет ничьей вины — на такой стадии, в таком возрасте… Странно, что прожила столько. У Федорыча от этих событий наступил летальный инфаркт. Так что выстрел-дуплет. Хотя немножко совестно стало. И обидно. Думал Слава насладиться местью, а пришлось участвовать в сочинении некролога и толкать унылую речь. Ну ладно. Когда выносили вещи из кабинета покойного, книги про петровское время Слава забрал в свой кабинет — хорошо изданы, прикольно смотрятся. И солидно. С большим государственным орлом на обложке. * * * А потом наступил тот самый день… Нескладный с самого начала. В коридоре Вячеслав Николаевич задержался у траурного портрета Федорыча. Хотел прошептать: «Ну что, кузнечик-человечек?» Взглянул и поперхнулся. Старик будто сам на него посмотрел. Без злости, без гнева, даже с жалостью. Кузяеву даже послышалось: «Живой пока? Мне, мертвому, позавидуешь». |