Книга Последняя царица. Начало, страница 19 – Ива Лебедева

«Забавное направление технической мысли у воеводского сынка», — подумал Кузя. Если бы ему в этом мире дали комнату без щелей и сбалансированную кормежку да не гоняли на работу с рассвета до после заката, он бы не то что лампу — электрогенератор смастрячил. Даже завидно стало.

Ладно, Кузя согласился бы на жизнь хотя бы в режиме хозяйского Лешки. Работа легкая и чистая, так еще его грамоте учат, а он ленится. Учит поп, непоследовательно и нерегулярно. Посидит, погоняет по грамоте, обзовет дубиной и пойдет водку пить с отцом.

Пару раз Кузя заглядывал в закуток, где на полке хранилась немудреная учебная принадлежность — вощана́я доска с воткнутым писалом. Бумага дорогая, а тут написал и стер.

В любом случае тогда, на торгу, Кузя проводил равнодушным взглядом мелкое сопровождение вундеркинда Васьки — братишку и сестру. Опять отметил социальное неравенство, но все же порадовался. Хоть воеводской дочке дозволено шастать по базару, а не проводить часы за рукоделием. Но и ее выпускают редко — издали заметил, как она зависает у прилавков, глазеет на товары. Причем не только на ткани и украшалки-висюльки, но и на все подряд.

Кузя слышал, будто воеводские дети купили у странного немца-врача некое «чертово яблоко». Догадался: картофель. Наверное, девчонка решила поиграть в колдунью и на кого-то навести порчу картофельной кожурой.

Потом торговке рассказали, что стрельцы увели немца на воеводский двор. Магия не сработала, что ли? Или воеводские дети и правда решили, что картофель — яблоко, и съели сырым, с последствиями для младых желудков?

Чего гадать? Как консультанта-педиатра его не пригласили. Да и немца не казнили — о таком бы неделю в городе судачили.

* * *

Торг оказался полезен не только для легендирования происхождения баек, но и для более важного: заявки на полезность.

В тот вечер Кузя опять отирался у заманчивого стола, ждал, когда позволят выступить с частушкой или байкой. Но хозяину и гостям было не до потешек. Они увлеклись коммерческим спором.

У Настасьи Ивановны умер брат-бобыль, оставил наследство — мельницу. Но не ей одной, а еще двум сестрам, за разными мужьями. Велел продать и разделить. И не на три части, а учесть, сколько у каждой сестры детей. Тит Григорьич готовил «скаску» — официальное заявление в воеводскую избу, чтобы истребовать свою долю. Но для этого надо долю подсчитать и вписать в заявление обоснованные данные. Если рассчитать неверно, суд может отказать.

Кстати, Кузя недавно сам приложил руку к таким опасениям. Верней, язык. Рассказал басенку, как двое тягались в суде и принесли судье по три собольи шкурки каждый. Потом истец еще и куницу добавил, но судья ее вернул, сказав: «Рассужу по закону, по правде, по совести». Вот и хотел Тит Григорьич, чтобы к иску не можно было придраться.

Хозяин и друзья-гости ругались, пересчитывали. А Кузька уже давно подсчитал. Подготовился. И когда в охрипшем разговоре наступила пауза, подал голос:

— Тит Григорьевич, я подсчет сделал. Вам надо два рубля три алтына истребовать.

Гости удивились, потребовали доказательств. И Кузя торжественно водрузил на стол, ближе к свече, Лешкину вощаницу. И стал царапать на ней арабские цифры. К счастью, поп подтвердил, что такие существуют и ими считать на письме проще, чем буквами.