Книга Последняя царица. Начало, страница 42 – Ива Лебедева

— Верно, — хмыкнула Прасковья, убирая волосы под платок. С некоторых пор она приучила мамок, нянек и комнатных девок, что иногда и сама может одеться. — Я и так чувствую, будто обокрала хорошего человека. Одно оправдание: сколько детей спасет этот супчик, сосчитать трудно. А у нас на Руси и вовсе люди — главное богатство.

— Вот уж точно, — вздохнул Абраша. — Сколько их полегло от петровских реформ — посчитать страшно. Вот что хотелось бы предотвратить.

— Мы попробуем, — согласилась Прасковья. — А там уж как пойдет.

Спустя час она шла по каменной галерее над монастырским двором к покоям матушки-настоятельницы и мысленно готовилась к очередному экзамену. К бабке не ходи, будут расспрашивать про странницу Лукерью. Причем в присутствии матушки. А упомнит ли Устинья Богдановна таковую… не упомнит. Не было ее. Зато было полным-полно других приживалок в доме стольника Лопухина.

— Да, матушка, мне любопытно было, вот я рассказы странницы-то и слушала, она с мамками да няньками часто беседовала. Сказки сказывала про тридевятое царство или про свои странствия. Про травы разные, какие в южных землях для лекарского дела используют. Грамотная она была, еще и со слов наших дворовых чего-то записывала — собирала разные способы и травки.

— Вот как. — Матушка Феврония смотрела внимательно, словно выискивала, не выдумывает ли отроковица, чтобы показаться старше и важнее. — А кроме варева из моркови, ничего не помнишь, девица?

— Помню, матушка, — послушно отозвалась Прасковья, скромно глядя в пол. — Про грязь странница много говорила. Дескать, в ней мелкие бесы сидят, людей без меры губить любят. По ту пору, как странница у нас проживала, ходила она по московским домам, хворых досматривала с Божьей помощью. И роды принимала у баб. А от стрельчихи одной веником слободскую повитуху выгнала, ругалась, что у той под ногтями репу сажать можно, такие длинные да от грязи черные. Та стрельчиха очень от родильной горячки помереть боялась, у них в слободе каждая вторая баба так отошла. А странница Лукерья ее выпростала вмиг, да с молитвою и горячей водой. И ребеночек выжил, и баба поправилась!

— В первый раз про таких бесов слышу, — нахмурилась матушка.

Прасковья про себя вздохнула, перекрестилась на удачу и двинулась дальше по пути гигиены. На ощупь, маленькими шажочками. Ибо шла по лезвию ножа.

— Да, матушка, странница-то говорила, что сие от древних византийских патриархов знание тайное. А латиняне-де кознями хитрыми его от православного народа нарочно скрыли. Чтоб не плодился народ православный, чтоб умирали бабы с детишками. Ей, Лукерье-то, поначалу никто не верил. А как выпростала она одну бабу, другую, третью… — и все выжили! — так среди черни разговор и пошел. Жаль, скоро ушла странница-то. Говорила, в Архангельск, а куда на самом деле — неведомо.

Матушка вопросительно подняла глаза на присутствующую здесь же Устинью Богдановну, ожидая от нее подтверждения, но та только вздохнула тяжко:

— Всех странниц и не упомнишь. Я по тую пору сама тяжела была Ксенией. Лежала в светлице, почти не вставала. Пашенька с мамками да няньками без материнского пригляда и в людскую бегала, и в подклети. А Лукерью не помню, мне до родов далеко было, не понадобились ее услуги. Да и не допустил бы ее до меня никто, одно дело — слободские бабы, стрельчихи-купчихи. И совсем другое — жена стольника.