Книга Внук бабушкиной подруги, или Заговор на любовь, страница 3 – Лена Харт

Он протягивает мне деньги с таким видом, словно подает милостыню прокаженной.

Внутри меня будто лопается натянутая струна. К горлу подкатывает горячая, едкая обида. Я бедна. Да, я считаю каждую копейку. Да, я работаю на трех работах. Но я никогда, ни за какие деньги не позволю такому напыщенному индюку унижать себя.

Смотрю на хрустящие купюры в его пальцах. Длинные, ухоженные пальцы белоручки.

А потом достаю из заднего кармана джинсов свои деньги. Три смятые бумажки по пятьсот рублей — всё, что осталось до стипендии, которой теперь не будет.

Комкаю их в кулаке и с размаху швыряю ему прямо в его идеальную грудь.

— Это тебе на полировку! — чеканю, глядя прямо в его ледяные глаза. — Сдачу оставь себе на курсы хороших манер!

Купюры ударяются о его белую рубашку и падают на асфальт. Он застывает, моргнув от неожиданности. Похоже, в его мире не принято отказываться от денег.

Разворачиваюсь, подхватываю свой мертвый самокат. Он с душераздирающим скрежетом волочится по асфальту, но я, высоко подняв голову, иду прочь. Колено ноет, жопа болит, а кофе липнет к спине.

Затылком ощущаю его тяжелый, как наковальня, взгляд, и все волоски встают дыбом, кожу покалывает от напряжения. Унижение и злость обжигают изнутри.

— Идиот, — бормочу, заставляя себя не оборачиваться и против воли представляя его холодные, надменные и до неприличия красивые глаза.

Черт.

ВАСИЛИСА

Если день начался с того, что тебя сбивает черный «Гелендваген», а заканчивается проваленным зачетом по античной литературе, логично предположить, что лимит неудач на сутки исчерпан.

Но у Вселенной на мой счет всегда были особые планы с пометкой «сюрприз».

Я вваливаюсь в нашу крошечную хрущевку, волоча за собой останки самоката. Воздух в коридоре кажется густым и тяжелым. Запах корвалола, смешанный с пыльной сладостью старых книжных переплетов, ударяет в нос, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Вцепляюсь пальцами в раму самоката, холодный металл впивается в кожу, не давая ногам подкоситься.

— Бабуля! — бросаю рюкзак на пол и, спотыкаясь, мчусь в комнату.

Вера Павловна, моя любимая бабушка, женщина, которая цитирует Шекспира наизусть и печет лучшие в мире шарлотки, восседает на стареньком диване. Восседает с истинно королевским достоинством, несмотря на то, что её правая нога покоится на горе подушек и выглядит как гигантский белый зефир.

Рядом, словно коршун над добычей, нависает наш участковый врач — уставший мужчина в мятом халате.

— Сложный перелом лодыжки, — констатирует он, захлопывая свой видавший виды чемоданчик. — Месяц в гипсе минимум. Никаких нагрузок, полный покой. Вера Павловна, я же вам говорил — оставьте стремянки молодежи!

— Голубчик, — бабушка поправляет съехавшую шаль с таким видом, будто это горностаевая мантия. — Мой Байрон стоял на верхней полке. Юношам свойственно стремиться ввысь, даже если это всего лишь книжный шкаф.

— Бабушка! — опускаюсь на колени перед диваном. Воздуха не хватает, в горле встает ком. Мой единственный родной человек. — Как же ты так?

— Ох, Васенька, — она театрально вздыхает, прикладывая тонкую ладонь к груди. Её глаза на секунду встречаются с моими, и в их глубине нет ни боли, ни слабости. Только холодный, ясный и острый блеск, как у ястреба, высматривающего добычу. Этот взгляд длится всего мгновение, прежде чем она снова превращается в беспомощную страдалицу. — Моя координация подвела меня. Видимо, я уже не та легкая лань, что танцевала вальс в консерватории.