Книга Отпусти меня, страница 139 – Литтмегалина

— Ты уйдешь? — спросила Ками, и Надишь уловила тоскливый страх в ее голосе.

— Если ты боишься, я останусь с тобой.

— Полежи рядом.

Надишь завела будильник, надеясь, что он не подведет. Было мерзко ложиться туда, где когда-то лежал Шариф, и все же она заставила себя, тем более что у нее уже все тело ломило от усталости. Подушка мерзко пахла волосами Шарифа. Надишь приподнялась и перевернула подушку на другую сторону. Она приобняла Ками, ощутив под рукой ее птичьи ребра, и уснула.

Ночью ее разбудили звуки рвоты: Ками прощалась со всем выпитым за вечер. Как только Ками затихла, Надишь снова отключилась, не в силах сопротивляться давящей волне усталости.

С утра она так и подскочила от резкой трели чужого будильника, не сразу сообразив, где находится. Ками, потревоженная звоном, тоже проснулась и пошевелилась. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: приступ бодрости закончен и едва ли повторится. Надишь попыталась хотя бы напоить ее, но не прошло и минуты, как все вылилось в тазик. С губ Надишь сорвался поток цветистой ровеннской брани.

— Что ты сказала? — апатично осведомилась Ками. Казалось, ее нисколько не обеспокоило, что теперь ее организм не способен удерживать даже воду.

— Я сказала, что мне пора на работу, — Надишь поцеловала Ками в лоб. — Вечером вернусь.

Ей было так страшно, что она ощущала боль под ребрами.

* * *

— Беременность подтверждена по ХГЧ. В крови повышен уровень остаточного азота, билирубина, гематокрита. Калий, хлориды и альбумины понижены… В моче белок… Реакция на ацетон резко положительная… — перечислял Лесь, тыкая пальцем в бланк. — Типичная картина тяжелого токсикоза.

Надишь слушала и кивала, закусив костяшку пальца. Обезвоживание. Голодание. Интоксикация. Распад тканей. Это был еще обратимый процесс, но по сути Ками уже находилась в состоянии умирания, и с каждым днем становилось все затруднительнее пустить это вспять.

Лесь остановился и мягко извлек изо рта Надишь палец, который уже начал кровоточить.

— Она отказалась от госпитализации, — блекло уведомила Надишь.

— Тебе придется как-то заставить ее. В условиях стационара ей быстро станет лучше. Они знают, как с этим справиться.

— Я это понимаю. Я так же понимаю, что по возвращении из стационара ее муж приложит массу усилий к тому, чтобы ей стало хуже.

— Нади… — Лесь вытащил из верхнего ящика стола пластырь и обмотал им палец Надишь. — Я верю, что ты примешь правильное решение. И все же прошу: не играй с огнем. Если она погибнет, ты себе никогда этого не простишь.

Взгляд Надишь стал таким несчастным, что Лесь порывисто обнял ее. Надишь закрыла глаза и уткнулась лбом ему в грудь, пытаясь хоть на минуту отыскать комфорт. Почему среди мужчин столько злобных и ненормальных? Почему они не могут быть такими же хорошими, как Лесь? Тогда этот мир был бы прекрасным местом.

— Я заставлю ее.

* * *

Ками не поддавалась уговорам и призывам к здравомыслию. Зато она отлично поддавалась давлению. И это то, что Надишь могла бы сделать: наорать на нее, запугать, возможно, даже шлепнуть ее по щекам пару раз. Ясень так бы и поступил — сломал бы дурочку об колено, для ее же пользы. Но Надишь не была Ясенем, и ее терзали сомнения. Позволить ли человеку самому определять собственную участь, даже если своими глупыми решениями он способен привести себя к гибели? Или же следует навязать то, что ты считаешь правым, проявив тотальное наплевательство к воле другого? Да и кому вообще надлежит решать, что верно, а что нет? К обеду Надишь почувствовала, что у нее голова раскалывается.