Книга Отпусти меня, страница 265 – Литтмегалина

Санура что-то сказала, и Ясень рассмеялся. Санура определенно ему нравилась, и, судя по всему, могла успешно заменить Надишь не только в операционной. На секунду Надишь ощутила жгучую, метастазами расползающуюся по всей груди ревность. Будь она благороднее, то порадовалась бы за Ясеня — ведь она в любом случае не намеревалась оставить его себе. Однако благородство в ней иссякло, как и прочие лучшие чувства. Жизнь казалась невыносимой. Впрочем, у Надишь возникла идея, как притупить страдания… После секундного колебания она достала из шкафчика пузырек с семидесятипроцентным спиртом, щедро плеснула спирт в стакан, наполовину разбавила дистиллированной водой и, зажав нос двумя пальцами, залпом выпила. В разведенном виде спирт был безопасен для гортани и пищевода, а все равно жег огнем, и Надишь, закашлявшись, зажала рот ладонями.

— Я хочу немного прогуляться, — проинформировала она Ясеня, откашлявшись и выйдя из перевязочной. — Я давно не была на улице.

Она увидела в глазах Ясеня сомнение. Он действительно хотел бы вцепиться в нее, ни на минуту не оставлять ее без присмотра в этом опасном мире. Но рядом стояла Санура, мешая затеять препирательства, к тому же Ясень спешил в операционную. Да и как он удержит Надишь, если она твердо вознамерилась уйти? Разве что привяжет ее к стулу.

— Здесь поблизости, — смирился он. — И не дальше.

Надишь кивнула и устремилась к выходу, обойдя Ясеня по дуге, так как боялась, что он учует запах спирта.

В пустующей среди дня раздевалке она переоделась в свое блекло-красное кшаанское платье, месяц провалявшееся в шкафчике, и вышла из больницы. Дежурящий у входа охранник проводил ее недоуменным взглядом, но ничего не сказал. Июльское солнце наяривало как бешеное, испуская слепяще-яркий свет и волны удушливого, невыносимого зноя. Надишь даже стало плохо от жары. Впрочем, это могло быть и от спирта. Она долго шла вдоль дороги, пока не добрела до полицейского участка, который накануне разыскала на имеющейся в квартире Ясеня карте города.

Полицейский стоял снаружи и курил.

— Я убила человека, — сказала Надишь, встав возле него.

Полицейский смерил ее безразличным взглядом и снова присосался к сигарете. У него были взъерошенные волосы невнятного светлого оттенка, лишенные типичной для ровеннцев рыжины, набрякшие мешки под глазами и удлиненное асимметричное лицо. Надишь не нравилась лицевая асимметрия — для нее это был признак изъяна либо же внутреннего неблагополучия. Впрочем, она сама была неблагополучной и ущербной, а потому сочла недостатки полицейского успокаивающими.

— Я действительно убила человека, — еще раз призналась Надишь — на случай, если в первый раз полицейский ее не так расслышал.

— Да? — безразлично произнес полицейский и, посмотрев вниз на свои запыленные ботинки, выдохнул целое облако табачного дыма. Дым был такой едкий, что у Надишь защипало глаза.

— Ровеннца, — уточнила Надишь.

Полицейский развернулся и потушил сигарету о дверь участка.

— Пошли расскажешь.

Изнутри участок выглядел тесным и хаотичным. Здесь стояли три стола, но другие сотрудники отсутствовали. Прежде чем полицейский занял свое место, Надишь догадалась, какой из трех столов принадлежит ему. Разумеется, самый неряшливый. По центру стола, окруженная нагромождениями бумаг, керамическими кружками и переполненными пепельницами, стояла старомодная печатная машинка.