Книга Отпусти меня, страница 293 – Литтмегалина

— Тяжело тебе с ними приходится?

— Иногда, — сказала Надишь, вспомнив вечные попытки Ясеня ее накормить. — Но их можно… вытерпеть.

— Одного из них она «терпела» непосредственно в постели, — с усмешкой сообщил Джамал. К тому времени он успел прикончить один стакан и теперь добивал следующий. — Так что работа дается ей куда легче, чем можно предположить.

Надишь нервно осмотрелась. Голос Джамала звучал так зычно, что нет никаких сомнений — его услышала вся автомастерская.

— Джамал, пожалуйста, — попросила она, ощущая, как по щекам расползаются красные пятна. — Не надо говорить обо мне такие вещи.

— А что, это неправда? — презрительно осведомился Джамал. — Если бы он не дал тебе пинка, ты бы так за ним и волочилась. И лишь когда он тебя выбросил, ты пришла ко мне. Вот только я тебя не радую. Все время у тебя эта унылая физиономия. В чем дело, Надишь? Белый хуй нравился тебе больше?

Последнюю фразу, по причине ее исключительной грубости, недоступной для кшаанского языка, Джамалу пришлось произнести по-ровеннски. Роанец, однако же, прекрасно все понял и взорвался смехом.

— Хелле тоже белый, — указал Джамал. — Во всех местах, как ты любишь. Хочешь с ним? Иди, я отпускаю.

— Нет, не хочу, — твердо произнесла Надишь, глядя на Джамала изумленными, широко раскрытыми глазами. Подобная грубость была чересчур даже для него.

— Хочешь, — припечатал Джамал. — Да ты не стесняйся. Займись им прямо здесь. Я-то точно отвернусь, хотя за остальных не ручаюсь.

— Я чем-то разозлила тебя, Джамал? — мягко осведомилась Надишь.

Джамал будто не слышал ее вопроса. Он разгонялся так стремительно, словно катился с горы.

— А может, твой ровеннский любовничек тебя потому и выгнал, что ты путалась с кем-то еще? — предположил он, провинчивая Надишь темным, полным ярости взглядом. — Может, ты блядовала по всей больнице? Может, ты до сих пор блядуешь?

— Ты знаешь, что это не так, — возразила Надишь.

— Шалава, — перебил ее Джамал. — Все бабы шалавы, только моя мать была святая, — прикоснувшись черным от машинного масла пальцем к уголку глаза, он стер выступившую слезу. — Я ведь, с тех пор как ее разыскал, так и езжу к ней на могилу. Стало на душе тяжело — сажусь в машину и еду. Четыре часа, и я уже там. Сяду на землю, где она зарыта, и прямо чувствую, как невидимые руки меня по сердцу гладят. Одно у меня в жизни счастье — моя мертвая мать…

Вторую слезу Джамал стереть не успел, и она поползла вдоль носа. Этот внезапный приступ пьяной сентиментальности, последовавший сразу за вспышкой вербальной агрессии, вызвал у Надишь чувство отвращения к Джамалу, сочетающееся со смутным презрением к его матери. Хотя Надишь не хотела опускаться до негативных чувств к женщине, которую она в глаза не видела, все же полностью вытеснить пренебрежение не удавалось. Ведь, как ни крути, кое-что о матери Джамала ей было известно: она была женой террориста и породила вот такого сыночка.

— А ведь мать могла бы остаться в живых. Могла бы отречься от моего отца, надеть лучшее платье, засиять улыбкой, броситься на поиски нового мужа, который уберег бы ее от нищеты… но нет, она так не сделала, потому что была верной. Слышишь, потаскуха? Верной, — Джамал с шумом хлопнул Надишь по предплечью. — Я ведь так любил эту шлюшку когда-то, так любил… — пожаловался он роанцу. — И что она сделала с моим чувством? Наплевала, выбросила в грязь, на белый хуй променяла. Давно бы уже с ней покончил, но ты посмотри на эту мордашку, — стиснув скулы Надишь пальцами, Джамал развернул ее голову к роанцу. — Глаза как угольки. Так и жгут.