Книга Отпусти меня, страница 351 – Литтмегалина

Наконец, две недели спустя, заседания подошли к концу.

— Вы признаете вину? — спросил судья.

— Частично, — ответила Надишь.

— Поясните суду.

Она пояснила.

— Просите снисхождения?

— Нет, не прошу, — сказала Надишь.

Снисхождение действительно ее не интересовало. Только справедливость, на которую она уже не рассчитывала. Интересно, когда пуля вломится в ее череп, успеет ли мозг осознать, что умирает?

— У суда больше нет вопросов, — буркнул судья. — Суд удаляется для принятия решения.

Надишь легла щекой на стол и заснула. Ее разбудили хлопки адвоката по спине.

— Да проснись ты! — уже рычал он.

Надишь с трудом оторвала тяжелую голову от столешницы. Адвокат улыбался. В зале было непривычно шумно.

— Что? — сказала Надишь. — Они объявили приговор?

— Четыре года.

— А потом казнят? — не поняла Надишь.

— Потом на свободу выпустят, — адвокат сгреб со стола бумаги, сунул их под мышку, а затем схватил Надишь за предплечье и поднял ее на ноги.

Приговор включал подделку документов, нелегальную медицинскую деятельность и пособничество в краже, однако во всем, что касалось терроризма, Надишь признали невиновной. С учетом того, что ей зачли время в тюремной больнице из расчета день за день и вычли полтора дня тюремного заключения за каждый день, проведенный в следственном изоляторе, ей осталось чуть меньше трех с половиной лет заключения. Надишь до сих пор не понимала, как ей удалось так легко отделаться. Вероятно, ее адвокат обладал даром гипноза и повлиял на судью, потому что другого объяснения она просто не видела. В любом случае, в ее груди растаяла льдина, а легкие наконец-то расправились. Она снова жила. Если бы только она так не тосковала по паршивому докторишке...

Сразу по прибытии в тюрьму общего режима Надишь ощутила: атмосфера здесь другая. В коридорах свободно ходили женщины-заключенные, легко узнаваемые по серо-голубой форме. Вид у них был расслабленный, и Надишь тоже расслабилась. Она перетерпела уже привычную процедуру досмотра, приняла обязательный душ, переоделась в такую же форму и была представлена главной надзирательнице — крепкой широкоплечей женщине очень сурового вида. Даже светлые волнистые волосы, собранные в короткий хвостик, не могли смягчить этот пронзительный взгляд и тяжелый подбородок.

— Соблюдай режим и не вякай, — небрежно предупредила надзирательница. — И все у тебя будет просто прекрасно.

— Как вас зовут? — спросила Надишь, зная, что к этому человеку ей придется так или иначе привыкнуть.

— Верба.

— Верба? — повторила Надишь, и уголок ее рта дрогнул в полуулыбке.

— Что тебя так обрадовало? — нахмурилась Верба.

— Люди с растительными именами обычно привносят в мою жизнь что-то хорошее.

— Может быть, я стану твоим худшим кошмаром, — вкрадчиво возразила Верба.

Надишь заглянула в серо-зеленые глаза и заприметила в них искорки юмора.

— Не думаю, — сказала она.

Ее продержали четырнадцать дней на карантине, а затем перевели в постоянную камеру. Камера была рассчитана на четырех женщин, но кроме Надишь там находилась всего одна — тюрьма, хоть и маленькая, была заполнена едва ли на треть. Сокамерница Надишь была в возрасте и очень тихой. Надишь решила, что с ней не возникнет проблем.

В шесть утра заключенных разбудили и после быстрого завтрака отвели в швейный цех при тюрьме, где они должны были проработать весь день, изготавливая спецодежду. Надишь растерялась, не зная, как подступиться к швейной машинке, но Верба, заметив ее затруднение, подозвала другую заключенную помочь. Уже к полудню Надишь вполне освоилась с новыми обязанностями. Бывшая операционная медсестра, она была привычна к тонкой работе, тем более что в данном случае плохой шов приводил лишь к необходимости распороть его и попытаться заново. После обеда заключенных выпустили на прогулку в тюремный двор. Затем они вернулись в швейный цех и проработали до шести вечера. На протяжении всего дня поблизости присутствовали Верба или другие надзирательницы, но в целом обстановка была спокойной. Разговаривать друг с другом заключенным не запрещалось, хотя и приглушенно. Если изредка возникали перепалки, то они моментально пресекались ближайшей надзирательницей. Надишь никого не знала, да и не стремилась узнать, а потому провела день молча, заговаривая лишь по делу.