Книга Отпусти меня, страница 352 – Литтмегалина

К концу недели Надишь вполне адаптировалась, что и неудивительно — в ее жизни, представляющей собой череду социальных институтов, тюрьма была только одним из. Она была привыкшей жить по расписанию, есть что дают и носить казенную одежду, выданную чужими людьми. К тому же по сравнению со следственным изолятором уровень свободы в тюрьме был просто немыслимым. По вечерам заключенных оставляли в покое, разрешая им тратить время на что хочется или что они могут себе позволить в данных условиях. Кто-то вязал крючком, кто-то рисовал, кто-то отправлялся на уроки в вечернюю школу, которая находилась здесь же, кто-то смотрел телевизор на диванах в общем зале — по вечерам двери камер оставались открытыми, позволяя заключенным свободно перемещаться в пределах нескольких помещений. Пожилая сокамерница Надишь тоже уходила, предоставляя ей возможность насладиться вечерним уединением. В первый же вечер Надишь набрала книг в библиотеке. Выбор был весьма ограничен, но лучше, чем ничего. Впрочем, даже такая простая вещь, как валяться с книжкой на койке, воспринималась как передышка и радость.

— Вы, кшаанки — тихие, чего вас шпынять. Это мужики у вас дурные, — пояснила Верба, когда Надишь выразила удивление по поводу вольных местных порядков.

— Не все мужики у нас дурные, — возразила Надишь, вступившись за свою нацию.

— Ты права, — ухмыльнулась Верба. — Не все. Только девять из десяти.

Действительно — Верба никого не шпыняла зря. Однако стоило хотя бы чуть-чуть нарушить правила — и провинившаяся отправлялась в штрафной блок, где жизнь была куда тяжелее, и оставалась там до тех пор, пока Верба не сменит гнев на милость. Помня об этом, заключенные старались вести себя наилучшим образом.

Месяц спустя сокамерница Надишь вышла на свободу. Надишь так и не узнала, за что та сидела — как-то к слову не пришлось, тем более что они едва ли вообще разговаривали. В тот же день она попросила у Вербы:

— Можно я останусь в камере одна? Никого ко мне не подселяйте.

— Да пожалуйста. Места много, — снисходительно пробурчала в ответ Верба, и Надишь разразилась широкой благодарной улыбкой — первой настоящей улыбкой за много-много недель.

— Ути, прелесть, — пробормотала Верба и неожиданно потрепала Надишь по щеке.

На самом деле после бурь ее жизни тюрьма воспринималась как тихая гавань. Да и еда здесь была неплохая — куда лучше той бурды, которую давали в следственном изоляторе. Надишь получала молоко, фрукты и иногда даже печенье.

В середине февраля пришла первая открытка от Ясеня. Надишь не представляла, как ему удалось ее разыскать, впрочем, если учесть задержку, это заняло какое-то время. Открытка была яркая и красивая, с изображением хрупкого белого цветка, чьи лепестки пронизывал солнечный свет. «Я рад, что ты осталась жива, — написал Ясень на обороте. — Как ты себя чувствуешь?»

От одного вида знакомого мелкого почерка Надишь ощутила такое сердцебиение, что ей пришлось сесть на койку, чтобы не упасть. Ясень не забыл ее и не злится на нее. Во всяком случае не настолько злится, чтобы не писать ей. К открытке прилагалась точно такая же, с двойным набором марок и уже вписанным адресом Ясеня — ровеннским; значит, он все-таки вернулся на родину. Надишь хотелось сказать ему многое: какой пустой стала ее жизнь без него, как ей не хватает их разговоров и даже их препирательств, и что она не способна уснуть, пока не представит, что находится в его объятиях. Однако она не решилась на откровенность и ограничилась кратким: «Я в порядке. Шрам зажил, совсем не болит».Она вышла из камеры, опустила открытку в ящик для исходящей корреспонденции, а по возвращении, подчинившись внезапному порыву, вытащила статуэтку Урлака, запрятанную с глаз долой под уголком матраса, и поставила ее на столик.