Книга Синие цветы I: Анна, страница 248 – Литтмегалина

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! – закричал Дитрек, поднимаясь и нависая над Науэлем.

Зайчиха закрыла глаза лапками.

— Козлина, обидел зайку, – укорил Науэль и сбился на смех. Сегодня он смеялся чаще, чем за весь прошедший месяц, наверное, у него уже щеки болели.

Он пнул Дитрека в колено, и тот качнулся, падая в кресло, обмякший и до того беспомощный, что мог бы вызвать сочувствие. Но не вызывал.

— Продолжаем, – Науэль был безжалостен. Сняв игрушку-перчатку, он положил ее на журнальный столик. Синий камень на его кольце в сумерках, казалось, источал сияние, а кожа Дитрека белела, как мел. – Она не оставит это так просто, я уверен. Она уйдет, но прежде сделает твои тайные встречи невозможными, а, может быть, и не тайными. Она может поговорить с матерью твоего секретного сокровища – это в лучшем случае. В худшем – обратится в полицию. И в любом случае она расскажет о твоих специфических предпочтениях матери, подруге, еще кому-то близкому – поверь мне, ни одна женщина не станет молчать, когда ей по-настоящему плохо. Тем более она – открытая душа, которая держать в себе этот мрак не сможет. Так ведь?

Хотя слова были жесткими и пугающими, голос Науэля звучал издевательски тепло и добродушно.

— Тот, кому она доверится, поделится шокирующими сведениями с кем-то еще. По городу поползут слухи, которые только подтвердит твой развод с женой. Ты не будешь видеть ее после того, как она оставит твой дом и тебя в нем, но ты будешь ощущать ее враждебность несмотря на все расстояние между вами. Твои сотрудники будут шептаться за твоей спиной, и дела твоей фирмы пойдут хуже. Соседи начнут смотреть косо, соседские собаки – гадить в твоем саду, а почтальоны – специально промахиваться мимо твоего крыльца, бросая газету в грязь (хотя это все мелочи, лишь бы не стреляли в затылок, я так считаю). На тебя будет давить всё и сразу: гнетущая процедура развода; страх, что твоя жена начнет судебное преследование; что мать твоего малолетнего любовника начнет судебное преследование; осуждение, реальное или мнимое, исходящее от каждого, с кем ты заговоришь. Тебе придется уехать и начать жизнь сначала, еще раз. Но даже когда все наладится, ты не будешь чувствовать покой, зная – то, что у тебя есть, остается твоим лишь до тех пор, пока я не решу навестить тебя снова. И ты не сможешь спрятаться от меня, поверь мне, даже если превратишься в крысу и поселишься в пакете из-под печенья. Я буду твоей внешней совестью, Дитрек, ведь внутренней у тебя нет.

Науэль умолк, и тишина мгновенно сменилась звоном – протяжным и громким, как сирена скорой помощи, к которому мы прислушивались две минуты, пять, десять. Затем Дитрек заговорил, очень тихо, и мне почему-то представился снег, беззвучно падающий на землю:

— Пожалей меня. Пожалуйста.

— Я не жалею людей, не испытывающих жалости. А ты следи за словами. Теряешь свой статус.

— Не отбирай ее у меня. Впервые в жизни… я кого-то полюбил.

Науэль скучающе разглядывал свои ногти, но я чувствовала гнев, разъедающий его душу много, много лет, и даже в полумраке различала, как порозовели от внутреннего жара его обычно бледные щеки, когда он наконец посмотрел на Дитрека:

— Мне безразлично, как то, что я сделаю, отразится на тебе. Мне безразлично, что ты будешь чувствовать. Мне безразличен ты сам.