Книга Синие цветы I: Анна, страница 91 – Литтмегалина

Но перед глазами мелькали его киношные обличья: белобрысый маньяк; испорченный богатый мальчишка, для которого убийство одногруппника было всего лишь развлечением на один вечер; наркоман, способный на все ради очередной дозы; затем торговец наркотиками; вертлявый парень-проститутка. «Автобиографично», – прокомментировал Науэль последнюю роль. Всех этих персонажей объединяла сосредоточенность на самих себе и тотальное безразличие ко всему и всем.

У Науэля была возможность направить свою карьеру по лучшему пути, ему предлагали хорошие роли. Он отвергал их, предпочитая второсортные фильмы, оставляющие ощущение грязи… соглашался отступить от своего привычного образа лишь в маленьких, почти не привлекающих внимания независимых театральных постановках. Это было одной из связанных с ним загадок: зачем? Даже ненавидимые Науэлем кинокритики задавались этим вопросом: зачем, при наличии альтернативы, он с таким упорством остается второстепенным злодеем? В этом нет никакой логики… Он все еще был популярен, но его карьера шла на спад. Он намертво застрял в им же самим избранных шаблонах. Зрители начали терять к нему интерес.

Мне представился Науэль в антураже очередного скандального ток-шоу. Я попыталась на секунду стереть его имя из памяти, забыть все, что я знаю о нем, взглянуть на этого холеного, порочного человека непредвзято. И он мне не понравился.

— Я не стал бы его резать, даже не поцарапал бы, ты знаешь.

В том-то и дело, что я уже не знала.

***

Воскресенье. Я включаю телевизор, чтобы он составил мне компанию на время приготовления ужина, вижу на экране Науэля и от неожиданности роняю ложку. Пячусь к двери, не отрывая взгляд от экрана, и закрываю ее – еще не хватало, чтобы Янвеке услышал.

У Науэля светлые, серебристого оттенка, волосы. Пряди, которые обычно свободно свисают вдоль лица, подняты и скреплены на затылке. Его новая прическа напоминает мне о том, сколько времени прошло с тех пор, как я видела его в последний раз. Три месяца. За это время он мог раз пять перекраситься… Мое сердце бьется часто-часто. Я готова заплакать. Или рассмеяться. Мои щеки краснеют. Я дрожу. Чрезмерная реакция, но касательно Науэля мне никогда не удавалось сохранять спокойствие…

Он очень красивый, весь золотисто-серебряный (его одежда, макияж – серебряные блестки на веках, золотые губы). Так и сверкает в мерцающих огнях. Непроницаемое выражение лица, надменная грациозность движений сглаживают вульгарность его облика, и он представляется закрытым, неопределенным, бесполым. Он отпивает из тонкого бокала золотистую жидкость, растягивает накрашенные губы в холодящей улыбке, демонстрируя, как это можно сделать – без единого слова убедить окружающих в том, что ты подонок. На случай, если они вдруг забыли. Мне странно видеть Науэля таким – сочащимся высокомерием и хищным. Я вспоминаю его гладкое, спокойное лицо, когда он находился рядом со мной, и ощущение балагана, устраиваемого им на экране, усиливается.

– Нет-нет-нет, – отмахивается Науэль от нацеленного на него объектива. – Прочь. Я не в настроении щебетать с вами.

Кто-то все еще пытается докричаться до него, что Науэль игнорирует. Но репортеры настойчивы. Отступая от них, Науэль прислоняется спиной к стене и с долгим вздохом запрокидывает голову. В этот момент я понимаю, что он пьян или удолбан, – его состояние ничем не проявляет себя внешне, проступив лишь в одном этом движении. Несмотря на излучаемое им сияние самовлюбленной сволочи, все же сейчас, когда он стоит вот так, вжимаясь в стену, в дуге журналистов, в нем проглядывает уязвимость, и на меня накатывает тоска. Что в нем пробуждает мое сочувствие? Хочется впрыгнуть в экран и оказаться рядом, как я бежала к своему ребенку, когда он просыпался ночью и плакал.