Книга Синие цветы I: Анна, страница 94 – Литтмегалина

– С возвращением, Эль! Мы любим тебя!

Науэль отцепляет ее от себя.

– Поверь мне, детка, меня до вас перелюбило народу более чем достаточно.

Когда он подходит к машине, стекло со стороны водителя опускается, и к Науэлю тянется узкая рука с длинными пальцами. По множеству болтающихся на запястье золотых браслетов я узнаю давнего приятеля Науэля – Эреля. Науэль пожимает руку, и этот дружеский, нежный жест после его глянцевой бесчувственности кажется почти удивительным. Науэль обходит машину и садится на переднее сиденье. Как только за ним захлопывается дверь, машина срывается с места.

Спустя пять дней, в полночь, мы встречаемся.

Еще месяц спустя Науэль разбивает журналисту голову его же собственной камерой, но в тюрьму сесть отказывается, мотивируя это тем, что прошедший месяц не принес интересных альбомов, достойных внимательного и длительного прослушивания. И в итоге каким-то образом в тюрьме не оказывается. Я принимаю это как должное – на Науэля как будто бы не распространяются общие правила.

Через два месяца мы идем на концерт «Падающих звезд», разгоревшихся к тому времени впечатляюще ярко. После концерта я изрядно пьяна и ужасающе, отупляюще, невозможно счастлива. Змеи, выползавшие из глаз Науэля, кажутся чем-то иррациональным, бессмысленным, тем, что не затронет меня никак и никогда.

* * *

Да уж, это был не «Хамелеон». Полумрак и полосатые обои, человек, дохнувший на меня способным воспламениться дыханием, и почему-то рваные газеты на полу. Зато здесь никого не интересовали наши документы, да и мы сами тоже. Вложив стопочку мятых сотен в ладонь взъерошенной блондинки, мы сразу получили ключ. Науэль, после эпизода в видеопрокате ударившийся в легкую паранойю, не стягивал с головы капюшон пальто до тех пор, пока мы не оказались в комнате.

— Ух ты, как здесь ужасно, – весело сказала я, все еще радуясь какому угодно, лишь бы разнообразию.

— Бывает и хуже, – возразил Науэль и, скинув пальто, скрылся в ванной.

В трубах зашумела вода. Ожидая возращения Науэля, я села на край жесткой кровати. На самом деле комната была вполне сносной, если не сравнивать ее с теми лощеными номерами, куда Науэль водил меня обычно. Окна закрывали серые жалюзи, и из-за полумрака у меня возникло ощущение вечера. Ворс ковра кое-где протерся до нитяной основы. Стену напротив украшал выцветший плакат с пышноволосой и пышнотелой девицей, обвиваемой удавом, и я смотрела на нее во все глаза. Представила себе все непотребства, что творились в этой комнате, на этой кровати, и мои губы разошлись в улыбке. Я должна была чувствовать брезгливость, но обшарпанная обстановка отчего-то мне импонировала. Мне нравился даже воздух комнаты: тяжелый, спертый, наполненный сигаретной горечью (уверена, оторвать от этой стены кусочек обоев, он и через неделю будет пахнуть куревом), хотя вскоре, мучимая легким удушьем, я все же открыла форточку.

Из ванной выскочил Науэль с полотенцем, обернутым вокруг бедер, и у меня язык зачесался спросить, с чего он вдруг такой скромный, когда я уже все видела.

Науэль достал из рюкзака бритву.

— Да, – сказал он, встретившись со мной взглядом и проведя ладонью по подбородку. – Охренеть как странно, но щетина у меня все-таки растет, – и шумно захлопнул за собой дверь ванной.