Книга Синие цветы II: Науэль, страница 124 – Литтмегалина

Мы прилегли рядышком, опираясь на локти. Волны с шумом и плеском наплывали на берег. Мне было, в общем-то, плевать на природные красоты, но лучше уж сосредоточиться на них. Не думать о том, какая Ирис красивая – растрепанная, несовершенная, не отретушированная, близкая. Разговоры помогали отвлечься, но в периоды молчания не замечать происходящее между нами становилось все сложнее. Даже от Ирис, обычно мягкой и расслабленной, исходило напряжение. Я боялся той минуты, когда страсть расхрабрит ее настолько, что она станет равнодушной к последствиям.

Я все пытался придумать, что бы сказать, любую ерунду, лишь бы перенаправить ее мысли в другом направлении. Но в голову приходило только: «Знаешь, каждый раз, как мы порезвимся с тобой в море, мне приходится вспоминать мою мамочку, прежде чем выйти на берег. Обычно ее хватает для того, чтобы в три секунды повисло все, что может и что не может, но с тобой мне требуется все больше времени, чтобы успокоиться. Я даже начинаю жалеть, что моя мамаша не была еще противнее. Не уверен, что ты меня поймешь, но хронический стояк – это очень утомительное явление. Здорово, что я ношу такие узкие джинсы, которые позволяют мне сохранять относительно приличный вид, но из-за них же столько страданий». Впрочем, едва ли, заявив такое, я смогу отвлечь ее от себя.

Я покосился на Ирис – она старательно избегала смотреть в мою сторону. Но спустя минуту вдруг положила ладонь мне на живот.

— Напряженный, – она повернула лицо ко мне. Даже на покрасневших от солнца щеках было заметно, как жар прилил к ее коже. Глаза туманные, точно она пьяна или только что проснулась. – Это я тебя так нервирую? – она провела кончиками пальцев вверх-вниз, от груди и до живота, и я зажмурился, ощущая себя совершенно беззащитным под ее щекочущими прикосновениями.

— «Нервируешь» – не то слово.

Хорошо, что она не стала уточнять, какое слово верное, но ее пальцы легли на мою щеку.

— Ты хороший, хороший, – бормотала она, приближаясь ко мне, пока мы не соприкоснулись носами.

Я попытался возразить, что я плохой, по-настоящему отвратный, но голосовые связки обмякли, и у меня получился только беспомощный выдох. Я посмотрел в ее глаза, на журнальных страницах какого только цвета не бывшие, но на самом деле серебристо-зеленые, и вспомнилось, каким-то образом втиснулось в одну секунду: все эти комнаты, в которых я запирался в одиночестве, и ее голос между мной и холодящей пустотой. Ее фотографии замелькали, сменяя друг друга с шелестящим звуком переворачиваемых журнальных страниц. Она значит для меня так много… и я так хочу прикасаться к ней… так сколько еще я смогу запрещать себе?

Я почувствовал ее волосы под пальцами, обнаружил, что втискиваю ее в песок, целую, обхватив ее затылок ладонями. Она была сама мягкость… гладкие волосы… гладкая кожа… и все слегка присыпано песком. Мне с мучительной силой захотелось забыть обо всем, даже о том, что я такое. Но я помнил.

Я отпустил ее и, пошатываясь, встал на ноги. Лежа на песке, она посмотрела на меня снизу-вверх – непонимающе, почти умоляюще.

— Хватит, Ирис. Впредь нам нельзя позволять подобное, – я протянул ей руку, предлагая подняться.

— Ты говоришь как директор школы для девочек.

— Ни одна школа для девочек не пустит меня на свою территорию.