Книга Синие цветы II: Науэль, страница 148 – Литтмегалина

— Это был всего лишь секс. Я не обматывал его колючей проволокой и не держал в собачьей будке.

— Ему было всего восемь лет!

— И что? Я в свое время был ненамного старше. Немного физического дискомфорта и только-то. Вполне можно перетерпеть, не ломая трагедию.

— Да, было бы странно полагать, что с вами все в порядке…

— Со мной и есть все в порядке, – он высокомерно посмотрел на меня. – Что дает тебе основание думать иначе? Болтовня Науэля? Он считает меня бесчувственным, мне известно. Но это он всегда был излишне чувствительным. Каждое прикосновение оставляло на нем вмятину, а человек должен быть как камень: сколько не пинай – выдержит. Я едва его выносил, когда он был ребенком. Он плакал почти постоянно, хотелось держаться от него подальше.

— Если вы замечали, насколько он раним, зачем вы это сделали?

Отец Науэля сложил руки клинышком и зажал их между коленями. Странная обстановка, в которую мы попали, пугала его, но я не замечала, чтобы его угнетал наш разговор. Слова возникали на кончике его языка, слетали с губ и пропадали, в то время как его мозг пребывал в неосведомленном спокойствии. Мне кажется, этим пустым взглядом отец Науэля мог бы смотреть на что угодно, пока это не затрагивает его самого. Мой гнев поднялся из груди к горлу, и я знала, что скоро я начну им давиться.

— Ответьте мне.

Он отвел взгляд.

— Я хочу уйти. Не знаю, как тебе это удается, но перестань удерживать меня.

— Валяйте, – глумливо разрешила я и обвела комнату рукой – дверей здесь не было. – Итак, я все еще жду ответа.

Он обозленно нахмурился.

— Я решил спустить его на землю. Ему требовалось потрясение, чтобы стать сильным. Его нужно было растормошить.

— Вы псих, – презрительно бросила я. – Лучше бы вас самого растормошил тепловоз.

Отец Науэля оскалился на меня, комкая свой халат.

— Да, тот вечер был для него шоком. Но однажды он все равно был бы травмирован – так устроена жизнь. И чем раньше бы это произошло, чем меньше бы он помнил об этом, тем легче было бы ему потом. Что бы он про меня ни думал, я могу понять его, да могу. Мои родители бросили меня, и я воспитывался в приюте, директор которого имел меня каждый день. Поначалу я белел от ужаса, когда он вызывал меня в свой кабинет. Но время шло, и я успокоился. Я увидел, какую выгоду приносит мне мое положение. У меня появились деньги на шоколадки, сигареты, на все. Став любимчиком этого человека, я получил шанс устроиться в жизни получше.

— Вы устроились, о да. В чем вы пытаетесь меня убедить? Вы сами пережили в детстве насилие, испытали боль и стыд, а затем загнали свои переживания вглубь, притворились, что все хорошо, и подвергли тому же собственного сына. Даже если вы вбили себе в голову, что это для его пользы, вы искалечили ему жизнь!

— Скорее я пытался, но не смог вправить ему мозги. Все же он далеко пошел: фотографии в журналах, съемки в кино, появления на телевидении. Он стал знаменитостью. А ведь если бы не я, он со своей робостью так и просидел бы в глуши. В девятнадцать лет трахнул бы первую девчонку, в двадцать женился, обзавелся бы двумя сопливыми малявками к двадцати пяти, и вздыхала бы по нему только его соседка.

— Обзавестись семьей и жить спокойно не значит провалить свою жизнь. Сейчас что у него есть, кроме дурной славы? Шрамы от уколов?