Книга Синие цветы II: Науэль, страница 145 – Литтмегалина

— Не бросай меня. Пожалуйста.

Я закрыла глаза. Было так легко сдаться, повернуть назад… сделать вид, что не замечаешь, что поступаешь неправильно. Наверное, я никогда не смогу забыть это потерянное, жалобное выражение, увиденное на его лице. Как будто я бросаю ребенка.

— Нет, Науэль. Если хочешь, я полечу в Ровенну, буду с тобой до завершения разбирательств, но наши отношения окончены.

Он покачал головой.

— Нет. Это слишком опасно. Мне в любом случае пришлось бы оставить тебя здесь.

Будильник наполнил тишину звоном, ранящим наши истерзанные нервы.

— Пора собираться в аэропорт, – сказала я, и Науэль встал, раскачиваясь на своих длинных ногах, как больной или пьяный.

Я не могла выдержать это зрелище, поэтому легла на кровать и с головой накрылась одеялом. Он перемещался по комнате почти беззвучно, и шорох складываемой одежды был громче его шагов. Прежде чем уйти, он пропустил руку под одеяло и, обнажив мою ногу, поцеловал меня в ступню с невероятной нежностью. По моему телу резко, как электрический разряд, прошла судорога, и я сжалась в дрожащий от боли клубок. Мой мозг был милосерден ко мне – он просто отключился.

Когда я очнулась от своего сна или обморока, Науэля уже не было. Он оставил на прикроватном столике деньги, в которых я не нуждалась, потому что лежащая рядом записка извещала, что люди Дьобулуса прибудут за мной в течение часа. «Не беспокойся о будущем», – написал Науэль. Но меня беспокоил исключительно он сам.

Накинув свое красное, много со мной пережившее пальто поверх желтого платья, натянув перчатки и уже собираясь уходить, я заметила у двери оброненные Науэлем карты. Когда Науэля ранили, и он рухнул на бетонный пол, карты посыпались из его кармана – как будто на прощание Науэль хотел оставить миру побольше оскорблений. Сейчас от всей колоды остались всего две. «Это даже не фокус, – припомнилось мне. – Это просто способ оскорбить кого-то». Что-то было с этими картами…

Я подняла карты, покрутила в руках, внимательно рассматривая. Подошла к окну и просмотрела их на свет.

— Для Науэля, – прошептала я, выбрав одну. И лизнула ее.

Когда верхний матовый слой стал прозрачным от влаги, изнутри проступила надпись: «ЛЖЕЦ».

Я усмехнулась и продолжила:

— Для меня.

Прежде, чем я взглянула на карту, я догадалась, какое заключение увижу: «ДУРАК». Дура. Каким-то образом они всегда угадывали.

Моя мать дала мне имя, которое больше подошло бы героине волшебной истории. Всю жизнь я верила в сказки. Считала, что настоящая любовь сможет расколдовать принца, освободить его из той ледяной глыбы, в которой он замурован. Я не понимала того, как все устроено в мире: если принц хочет быть спасенным, он поможет себе сам, однако если он доволен своим заклятием, принцессы бесполезны. Ты можешь годами взбираться на Гору Страданий, обутая в железные сапоги, питаясь только снежинками и градинами, но все, что ты получишь в итоге, – это высотную болезнь, гангрену и простуду. В случае с Науэлем мое дурацкое геройство продлилось больше шести лет.

Когда охранник попытался остановить меня, я только вскинула брови:

— Я здесь гость, а не пленница.

И он отступил.

Мороз на улице защипал нос и колени. Я поступила рискованно, в одиночестве покинув безопасное место, но возвращаться в дом Дьобулуса мне не хотелось. Я пережила тот возраст, когда искала опеки. Втягивая в себя холодный воздух и выдыхая облачка пара, быстро шагая по улице, прекрасной и призрачной, как сон, я чувствовала, как во мне образуется скелет. Как из чего-то желейного и растекающегося я превращаюсь в нечто твердое, способное опереться само на себя. Растущие кости разрывали плоть, но это была приятная боль. А затем я вдруг стала легкой-легкой, как шарик, наполненный гелием. Мои ступни оторвались от земли – я готова была взлететь. Достаточно немного постараться. Я улыбнулась, чувствуя весну сквозь зиму.