Книга Игра Бродяг, страница 135 – Литтмегалина

В ответ на это Рваное Лицо издал странный придушенный вскрик, одновременно злобный и жалкий, и швырнул об пол свою кружку. В кабаке к тому времени уже творилось такое, что в его сторону и голову никто не повернул.

— Кого можно любить в этом мире, полным подлых псов? — яростно закричал Рваное Лицо, вскочив с места. Затем снова тяжело плюхнулся на табурет и подпер уродливую голову руками. Из его зеленых неистовых глаз закапали мутные пьяные слезы, каждая большая и тяжелая, как камень. Они падали все чаще и чаще на липкую поверхность стола и растекались лужицами. А некоторые так и не падали, заблудившись в лабиринте шрамов на его щеках, где долго блуждали, оставляя мокрый след, пока совсем себя не растрачивали. — Гнилые души, — прорычал Рваное Лицо. — Гнилые души. Я так боялся смерти, а теперь я сам — смерть.

Вогт слушал его очень внимательно. Так же, как порой и Вогт, Рваное Лицо был склонен к нелепому пафосу. Хотя его пьяную экспрессию было трудно воспринимать всерьез, все же Рваное Лицо страдал по-настоящему. Вогтоус должен был пожалеть его, но его обычно нежные глаза выражали холодную усмешку — впрочем, лишь в первые секунды, пока он не сосредоточился и не придал им правильное выражение.

— Я подумал, что не выдержу, что скоро умру. Я отлично справлялся, потому что тот зверь, что сидел во мне, всегда жаждал крови, но сколько еще я мог захлебываться, лакая ее? И тогда мне сказали, что я могу приводить других. И это будет конец моего кошмара. Вот так всегда — вход бесплатный, выход — сто тысяч ксантрий. Вот я и собираю — монетку за монеткой. Мне было не жаль их вначале. Да и потом тоже. Никогда. Если в тебе еще остается сострадание, это значит, что тебя не били достаточно сильно, иначе вышибли бы все начисто. Ты меня понимаешь?

— Да, — ответил Вогт, почти не слушая. Золотистый занавес теперь накрыл его, окружил теплым коконом. Как тепло и уютно. Он хотел спать.

— Все сволочи. Я не лучше других — но и не хуже. Ненавидеть — это как плавать. Один раз научился, на всю жизнь хватит. Даже сейчас смотрю на тебя и прикидываю, сколько мне дадут. Потому что я не лучше других. Не лу-ч-ше дру-ги-х… — Рваное Лицо забился лбом об стол.

— Не стоит, — не сразу остановил его Вогт. Вид у него был совершенно осоловевший.

— Этот город — ужасный город. Здесь бываешь настолько одинок, как нигде на свете. Никому нельзя доверять. Все пытаются продать друг друга. Сердца — камни, ни одно не поцарапать. Ты еще этого не заметил?

Вогт осторожно опустился щекой в винную лужу на столе и зевнул.

— Нет, — возразил он невнятно. На ресницах у него поблескивали капли вина. — Жестокосердие — это не твое прегрешение.

Рваное Лицо почти не дышал.

— А какое мое прегрешение?

— О-о… — выдохнул Вогт. Он еще помнил, что собирается сказать, но забыл, какой смысл в это вкладывает. — Ты виноват в том, что являешься другом, а…

* * *

Утреннее пробуждение само по себе не является чем-то неприятным. Более того — порой вместе с тобой просыпается и надежда, изрядно побитая накануне и за ночь успевшая кое-как оклематься. Но если, открыв глаза, видишь серые стены тюрьмы и зарешеченное окошко — день, считай, испорчен.

Плечо почти не болело. Вопреки опасениям Наёмницы, мерзкая мазь подействовала как лекарство, а не как яд. Впрочем, ей и без того хватало причин для страданий — после сна на жесткой, без матраса, койке каждая мышца ее разбитого тела мучительно ныла. Выбирая между тюремной лежанкой и землей, Наёмница предпочла бы землю. В отличие от тюремщиков, природа позаботилась о простынях, пусть холодных и неприятных зимой, но зеленых, мягких летом. Она попыталась встать на ноги, но сразу села, так как обнаружила, что поддержание себя в вертикальном виде дается с трудом — силенок со вчерашнего дня не прибавилось.